Церемония признания самоопределения и репозиционирование в работе с парами

продолжение перевода статьи Майкла Уайта «Нарративная практика, работа с парами и растворение конфликта», опубликованной в сборнике «Нарративная практика и остранение привычного» (Narrative Practice and Exotic Lives, 2004, Dulwich Centre Publications)

перевод Дарьи Кутузовой

первая часть статьи – здесь

Церемония признания самоопределения

Церемония признания самоопределения (definitional ceremony) – это структура работы, специфичная именно для нарративной практики. Я позаимствовал термин «церемония признания самоопределения» из работ культур-антрополога Барбары Майерхоф (Myerhoff, 1982, 1986). Она использовала эту метафору, описывая проекты идентичности сообщества пожилых евреев в Венисе (Venice), пригороде Лос-Анджелеса. О значимости этой метафоры и структуры этих проектов идентичности для терапевтической практики я уже написал довольно много (см., к примеру, White 1995, 1997, 1999). Поэтому я здесь буду краток, и начну с цитаты из статьи «Еще один взгляд на работу рефлексивных команд как церемонию признания самоопределения» (White, 1999):

«Метафора церемонии признания самоопределения задает направление структурированию форумов – социальных пространств, в которых конкретные люди имеют возможность рассказать некоторые значимые истории из собственной жизни, истории, так или иначе, имеют отношение к их личной идентичности и к их идентичности-в-отношениях. В этом социальном пространстве, форуме, также присутствует аудитория, группа слушателей, или, иначе говоря, «внешних свидетелей». Члены этой группы внимательно слушают рассказываемые истории и готовы участвовать в их пересказе. Когда наступает благоприятный момент, происходит смена позиций – человек, чья жизнь находится в фокусе, в центре церемонии признания самоопределения, переходит на позицию свидетеля и слушает, как те, кто был свидетелями во время его рассказа, пересказывают услышанное. В этих пересказах сохраняются неискаженными различные аспекты исконного рассказа. Но этим все не исчерпывается: пересказы внешних свидетелей всегда очень значимым образом выходят за пределы исконного рассказа – так, что вносят вклад в насыщенное, богатое описание личной идентичности и идентичности-в-отношениях того человека, чья жизнь находится в центре церемонии. Это достигается, отчасти, за счет соприкосновения историй жизни человека-в-центре и свидетелей общими темами, ценностями, целями, смыслами и добровольно взятыми на себя обязательствами.

После этих пересказов члены группы внешних свидетелей вновь занимают позицию слушателей, а человек, чья жизнь в центре церемонии, имеет возможность рассказать, что он только что услышал. То есть, человек-в-центре тоже осуществляет пересказ, в этом случае – пересказ пересказа. В подобных социальных пространствах могут существовать и дополнительные уровни участия внешних свидетелей, дальнейшие пересказы пересказов.

Метафора церемонии признания самоопределения задает структуру рассказывания и пересказывания историй жизни людей в специально для этого созданных социальных пространствах. В контексте этих церемоний рассказы, пересказы и пересказы пересказов четко отделены друг от друга. Возможность четкого отделения обеспечивается намеренным перекрыванием диалога между теми, кто находится в позиции слушателей, и теми, кто в данный момент рассказывает историю или пересказывает услышанное. Иначе говоря, когда внешние свидетели находятся в позиции слушателей, они только слушают, и ничего не говорят. И точно так же, когда в позиции слушателя находится человек, чья жизнь в центре данной церемонии признания самоопределения, он тоже только слушает и ничего не говорит». (White, 1999, стр.63-64)

Пересказы во время церемонии признания самоопределения обретают определенную форму под влиянием особой традиции признания. Они не представляют собой воспроизведение всего содержания услышанного рассказа. Скорее, в рамках этой традиции признания, в основу пересказа ложатся те моменты, которые больше всего привлекли к себе внимание слушателя. В случаях, когда члены группы внешних свидетелей незнакомы с этой традицией признания, именно терапевт отвечает за структурирование пересказов. Принимая эту ответственность, терапевт обычно интервьюирует внешних свидетелей, руководствуясь при этом особыми категориями расспрашивания. Такое интервью обеспечивает внешним свидетелям «систему опор», помогающую им:

1) выявить и озвучить слова и выражения в рассказе, сильнее всего привлекшие их внимание. Те слова и выражения, которые «всколыхнули», «зацепили», запустили воображение и дали слушателям лучше понять, что для рассказчика важно в жизни. Это могут быть не только слова, но и иные формы выражения чувств и настроений. Проговаривая, какие именно выражения привлекли их внимание, внешние свидетели дают понять, что их интерес к жизни рассказчика конкретный, а не абстрактный.

2) Описать образы, вызванные к жизни конкретными выражениями. Это могут быть образы-метафоры жизни человека, или более ясный образ рассказчика и того, что для него важно в жизни, или более ясный образ отношений, в которые рассказчик включен. На этом этапе внешних свидетелей приглашают поразмыслить, что эти образы и метафоры говорят о целях, жизненных смыслах, ценностях, убеждениях, надеждах, мечтах и добровольно взятых на себя обязательствах. Важно, чтобы внешние свидетели говорили об этом как о возможности, а не как о реальности, добавляя вводные слова «кажется», «как будто», «может быть» и пр.

3) Придать воплощенность своим пересказам, обосновав, почему именно эти выражения вызвали максимальный отклик. На этом этапе свидетелям предлагается рассказать, о чем из их собственной личной истории им напоминают эти выражения и образы. Размещая интерес к истории человека-в-центре в контексте собственного жизненного опыта, свидетели подтверждают, что это интерес «воплощенный», а не «развоплощенный», личный, а не «академический», живой, а не «кабинетный».

4) Признать, каким образом присутствие в этом социальном пространстве и свидетельствование этой истории повлияло на них. Влияние здесь понимается расширенно. Например, свидетели могут здесь рассказать, о чем история рассказчика заставила их задуматься, особенно в контексте дилемм их собственной жизни, ее направления, или взглядов на мир в целом. Или же свидетели могут рассказать, о чем бы им теперь хотелось поговорить со значимыми другими в своей собственной жизни, о каких-то поступках, к которым они теперь более готовы, чем раньше, до свидетельствования истории рассказчика. Подобное признание сообщает рассказчику, как его история и участие в ее пересказе помогает внешним свидетелям становиться иными по сравнению с тем, кем они были только что.

После интервьюирования внешних свидетелей терапевт вновь обращается к человеку-в-центре и задает ему вопросы в соответствии с теми же четырьмя категориями расспрашивания, которые я описал выше. Отличие только в том, что на втором этапе в фокусе остаются образы, связанные с жизнью и идентичностью рассказчика, а не с жизнью и идентичностью внешних свидетелей. То есть, на этот раз человека расспрашивают о том, какие образы и метафоры его собственной жизни «всплыли перед ним», вызванные пересказами внешних свидетелей.

Как правило, пересказы, выстроенные в соответствии с этими категориями расспрашивания, могут вызывать сильный отклик у людей, чья жизнь находится в центре данной церемонии признания самоопределения. Именно этот резонанс очень способствует насыщенному, богатому развитию истории, лучшему осознанию того, что для человека важно в жизни, «разъеданию» и «смещению с привилегированных позиций» различных негативных заключений человека о собственной жизни и идентичности. В результате у людей возникает основа для понимания, как можно действовать, чтобы решить имеющиеся в жизни сложности и проблемные ситуации.

Репозиционирование

Когда беседы с парами выстраиваются в формате церемонии признания самоопределения, терапевт вначале расспрашивает одного из партнеров (назовем его А) в присутствии другого партнера (назовем его Б), который занимает позицию внешнего свидетеля. На следующей встрече роли меняются: партнер А, которого расспрашивали первым, занимает позицию внешнего свидетеля рассказа партнера Б.

Партнерам в ситуации конфликта бывает чрезвычайно сложно занять позицию внешнего свидетеля по отношению друг к другу. Для этого им требуется отстраниться от рутинных, привычных способов реагировать друг на друга. Эти рутинные, привычные способы реагировать кажутся намертво «вмонтированными»; они часто захватывают человека, пытающегося дать отклик на историю партнера. Я убежден, что можно достичь отстранения от этих форм реагирования, если на время консультации попросить партнера, который будет в этот раз внешним свидетелем, занять позицию «вне» этих конкретных отношений. Можно помочь человеку занять альтернативную позицию, с которой ему будет проще реализовать традицию признания, характерную для церемоний признания самоопределения.

Соответственно, прежде чем интервьюировать человека, который будет в центре церемонии признания самоопределения, терапевт интервьюирует того, кто будет внешним свидетелем. Задача этого предварительного интервью – помочь человеку занять позицию «вне» отношений на время консультации, репозиционироваться по отношению к партнеру. Интервью, направленное на репозиционирование, в свою очередь, предваряется обсуждением сложностей, которые могут возникнуть при формулировании отклика внешнего свидетеля – иного отклика, по сравнению с рутинными и привычными формами реагирования в этих отношениях. Также важно в этот момент проговорить, что хотя в контексте парных отношений может быть достигнуто много важного, что не может быть достигнуто ни в каких других отношениях, все же есть много важного, что существует как раз в отношениях помимо парных.

После этого проводится интервью, направленное на репозиционирование. В этом интервью партнеру Б, который будет внешним свидетелем, предлагается поделиться историями о тех эпизодах из жизни, когда его понимали, принимали, признавали, когда ему сострадали и сочувствовали. Также предлагается рассказать подробнее о тех людях, кто давал ему принятие, понимание, признание, сострадание и сочувствие. Эти истории создают основу для репозиционирования партнера Б. Когда партнер Б станет внешним свидетелем, терапевт будет помогать ему занимать и сохранять позицию одного из значимых принимающих и сочувствующих других. Важно, чтобы значимый другой, выбранный партнером Б, был приемлем для партнера А; у партнера А в данном случае есть право вето. Важно, чтобы партнер А не имел негативного опыта взаимодействия со значимым другим, выбранным партнером Б, и чтобы между партнером А и этим значимым другим не было отчуждения. Бывают случаи, когда партнер Б выбирает значимого другого из далекого прошлого, и партнер А с этим значимым другим вообще не знаком. Тогда важно, чтобы у партнера А была возможность разобраться, что за человек этот значимый другой, прежде чем разрешать или запрещать партнеру Б занять позицию этого значимого другого на время консультации.

Прежде чем начинать расспрашивать, важно исключить партнера А из совокупности понимающих и принимающих значимых других, чью позицию может занять партнер Б на время консультации, так как есть риск, что, не будучи выбранным, партнер А обидится и воспримет это как обесценивание своего вклада в отношения и в жизнь партнера Б. Опять же, если партнер А не исключен из совокупности кандидатур для репозиционирования, и партнер Б на время консультации пытается слушать из уважительно-принимающей позиции партнера А, это упражнение может стать невероятно сложным.

Чтобы создать возможности для репозиционирования, терапевт интервьюирует партнера Б таким образом, что выражения признания, понимания, любви, сострадания и/или принятия становятся более насыщенно описанными – и более ярко и образно оказываются представлены те люди, кто осуществлял принятие, понимание и пр. Обычно бывает так, что партнер Б характеризует эти проявления в эссенциалистском ключе, как внешние манифестации каких-то внутренне присущих значимому другому качеств или характеристик (например: «Дядюшка Х был вообще человек сострадательный»), или как нечто, поддающееся количественному измерению (например: «Миссис Смит была настолько преисполнена любви…»). Однако в контексте беседы, направленной на репозиционирование, терапевт помогает партнеру Б также осознать и сформулировать любовь, принятие, уважение и пр. как конкретные, тщательно «отточенные» навыки выстраивания и поддержания отношений; как проверенные временем жизненные практики, которые можно подробно исследовать; как особое ноу-хау, помогающее создать чувство близости и принадлежности. Когда партнер Б в ходе беседы, направленной на репозиционирование, становится лучше ознакомлен с особенностями этих умений, можно предложить ему (ей) поразмыслить, как эти умения отражают смысл и направленность жизни значимого другого: какие-то аспекты мировоззрения, жизненные цели, ценности и убеждения и пр.

Беседа, направленная на репозиционирование, заканчивается тогда, когда партнер Б чувствует, что гораздо лучше понимает эти особые отношенческие умения и отраженную в них жизненную позицию и мировоззрение, и сообщает о готовности занять позицию внешнего свидетеля во время беседы с партнером А. При этом у партнера А есть право вето в отношении любых из перечисленных умений или аспектов жизненной позиции и мировоззрения, которые могут вызывать у него (нее) дискомфорт. После этого терапевт сообщает партнеру Б, что будет делать все возможное, чтобы помочь остаться в избранной позиции (в позиции друга, брата, дядюшки, тетушки, родителя, коллеги и пр.), и они с партнером Б договариваются, каким образом терапевт может вмешиваться, если считает, что партнер Б снова «сваливается» в позицию «партнера в конфликтных отношениях» на любой фазе церемонии признания самоопределения. Более того, терапевт сообщает партнеру Б, что в подобных случаях будет спрашивать его о том, как лучше двигаться дальше: достаточно ли будет простого напоминания, чтобы вернуться на избранную позицию? Или нужно будет вернуться к беседе, направленной на репозиционирование, чтобы еще лучше ознакомиться с умениями значимого другого и его жизненной позицией? Возможно, нужно будет взять тайм-аут, чтобы разобраться, что мешает придерживаться избранной позиции, или поисследовать, что может помочь? Или вообще отказаться от этого упражнения в пользу каких-то иных подходов?

Точка входа

Когда ко мне обращаются пары, страдающие от затяжного интенсивного конфликта, я обычно структурирую нашу беседу в формате церемонии признания самоопределения. Важный вопрос – кого приглашать первым поделиться своей историей, когда в отношениях существует значимый дисбаланс власти? Обычно в таком случае первенство отдается человеку, который занимает в отношениях подчиненное положение. Когда дисбаланс не настолько очевиден, тогда очередность зависит от того, где именно терапевт в первую очередь заметил возможности для насыщенного развития истории.

Как правило, возможности насыщенного развития истории возникают из выражения конфликта. Выражение конфликта может принимать различные формы, включая озвучивание недовольства и неудовлетворенности, обычно сопровождаемое ультиматумами и обвинениями; какой-то аспект взаимоотношений, который раньше человека устраивал, теперь устраивать его перестал, и необходимы изменения; какой-то аспект взаимоотношений, который никогда не устраивал, еще усугубился, и необходимо разбираться; некоторые представления партнера о другом «вообще не соответствуют действительности», и его необходимо срочно переубедить, а то будет хуже; некоторые ожидания одного из партнеров в связи с ролью другого просто «неприличны», и если с этим что-то не сделать, отношения закончатся; поступки, которые один из партнеров оценивает как негативные, другой оценивает позитивно – как проявления сопротивления и пр. Во всех этих несогласиях, неудовлетворенностях, ультиматумах и обвинениях могут быть обнаружены «точки входа» в насыщенное развитие предпочитаемых историй партнеров о самих себе, своей жизни и отношениях.

К примеру, когда один из партнеров озвучивает, что для него больше не приемлемо, с чем он больше не готов мириться, какие именно описания его другим партнером «не соответствуют действительности», какие ролевые ожидания «неприличны» или «неподобающи», какие есть негативные последствия у поступков, радующих второго партнера, – во всех этих случаях есть возможность расспросить говорящего о том, как он пришел к этим выводам. Можно, например, предположить, что эти выводы суть результат определенных размышлений человека о жизни, о жизненных задачах, о предпочитаемом жизненном стиле, о том, как хотелось бы жить и что делать, о том, чего сам человек «стоит», о непризнанных талантах и способностях и пр. Более того, можно предположить, что эти осознания являются результатом определенных переживаний, жизненных событий, приведших к новым открытиям в отношении себя, своего места в мире, жизненных ценностей и предпочтений в отношениях. Именно подобные предположения обеспечивают основу для терапевтического интервью, способствующего насыщенному развитию предпочитаемых историй жизни человека.

Обобщая, можно сказать, что именно специфика конфликта в отношениях и обеспечивает точку входа в насыщенное развитие истории, характерное для нарративных бесед с людьми, страдающими от затяжного интенсивного конфликта. Однако, стоит таким беседам начаться, они быстро уходят в сторону от конфликта как такового, а вместо этого дают возможность для насыщенного описания и мощного признания различных достижений в жизни каждого из партнеров, а также связи этих достижений с жизненными ценностями. В центре беседы оказывается не конфликт и даже не отношения как таковые. Мне думается, что нижеследующая история хорошо иллюстрирует, как это может быть сделано.

Работа с парой как церемония признания самоопределения: иллюстрация

Я зашел в приемную и представился паре, направленной ко мне на первую консультацию. Партнеры сидели поодаль друг от друга, и я почувствовал определенную напряженность, присутствующую между ними. Они представились «лишь постольку, поскольку». Видно было, как им некомфортно. Мы как-то очень неловко и нескладно перешли в комнату для консультаций. Когда мы расселись там, я заметил, что мои попытки что-то сделать, чтобы партнерам было уютнее, пропадают втуне. Я обнаружил, что уже усевшись, партнеры попытались – вместе с креслами – отодвинуться чуть дальше друг от друга. Я подумал, что, скорее всего, перед приходом ко мне или прямо по пути на консультацию они поссорились, и ссора эта имела отношение к посещению консультации, и к той беседе, которая у нас с ними должна была вот-вот начаться. Я решил, что благоразумно будет спросить, как они решили записаться на консультацию, и что привело к нашей встрече в приемной.

Барри: Ну, честно говоря, я уже давно хотел сюда придти. Но все откладывал, потому что мне не казалось, что мой партнер согласится придти вместе со мной к вам сюда обсуждать наши отношения. Но в конце концов я просто решил, чем черт не шутит, позвонил и назначил время консультации, надеясь вопреки всему, что мой партнер осознает, что это действительно мудрое решение. Но сейчас мне тревожно, и утром мы здорово поругались, прежде чем придти сюда. Пирс говорит, я с ним не посоветовался, когда назначал время консультации, но вы сами увидите, он всегда любит немного повздорить, когда…

Пирс: Барри, поверить не могу, что ты это говоришь! Майкл, я поверить не могу, что Барри это говорит! Ну, вообще!.. Надо ж было выбрать!.. Это меня с ума сводит. Барри всегда так поступает. Он всегда приписывает себе авторство идей, которое ему и не принадлежит вовсе. Это серьезная проблема. Я, можно сказать, годами вкладывал силы в то, чтобы эта консультация могла состояться, и Барри, между прочим, это знает. Ведь ты же это знаешь, Барри?! Майкл, он такой вредный, я знал, что я должен подтолкнуть его, побудить взять ответственность на себя, чтобы состоялась эта консультация, иначе бы он ни за что сюда не пришел. Конечно, да, сам звонок и разговор с секретарем – это я оставил Барри, но я просто не видел иного выбора. Но, в общем, мне всегда приходится так поступать в наших отношениях, иначе вообще ничего никуда не сдвинется. Барри такой человек, что…

Барри: Ты не веришь, что я это говорю?! А я вот верю, что ты это говоришь! Я рад, Пирс, что ты показываешь здесь свое истинное лицо. Ты же хочешь все испортить, ведь правда? Майкл, Пирс весь в свою сестру. Она ничего ни с кем вместе не делает, если это не на ее условиях. Все всегда должно быть так, как хочется ей. Пирс, ты ведь это знаешь, ты совсем как она. А я…

Пирс: Ну-ка постой. Подожди минуточку! Почему мы никогда не можем поговорить о наших отношениях, не втягивая в это мою семью? Почему мы не можем хотя бы раз, один только раз, поговорить по-простому, без этих твоих штучек? Это ты все портишь. Майкл, у Барри есть пунктик по поводу моей семьи. Это еще одна очень большая наша проблема. И почему тебя, Барри, так волнует моя семья!!.. Ведь это же не…

Барри: Это нечестно! И ты сам это знаешь! Я хотя бы общаюсь с твоей семьей хоть как-то. Не могу сказать такого о тебе. Ты знаешь, как я стараюсь найти с ними общий язык, сколько я усилий вложил в то, чтобы принять твою семью, а ты ни капельки…

Пирс: Слушай, если тут все будет вот так, если ты будешь так себя вести, тогда я вообще не понимаю, зачем это все. Если все будет так, то я пошел. Это бессмысленно…

Барри: Ну не дикость, а?! Майкл, а ведь я говорил, что Пирс поведет себя именно так. Пирс, ты просто ищешь повод сбежать. Ты не готов принять, что ситуация может быть не такой, какой бы ты хотел ее видеть. Я этого принять не могу. Майкл, я старался примириться с этой инфантильной капризностью, и просто отступать в сторону, когда все становится так сложно, как сейчас. Но я больше так не могу, я просто больше не могу, и я не знаю…

Пирс: Так, значит, все сводится к тому, что для тебя приемлемо?! На всякий случай, если ты забыл, я тоже в этих отношениях!

М (очень осторожно): Можно, я что-то скажу? Или сейчас для этого неподходящее время?

Барри: Конечно-конечно!

Пирс: Конечно. Что угодно – кроме того, что было только что. Я этого больше не вынесу.

М: Я очень вам благодарен за вашу открытость и искренность. Вы оба были со мной весьма откровенны. Я человек посторонний не только вам, но и вашим отношениям. Но вы замечательно донесли до меня, как иногда в отношениях у вас все идет наперекосяк, и похоже, я лучше понимаю теперь, по какому поводу вы решили ко мне обратиться. В таких обстоятельствах, действительно, лучше бывает один раз увидеть, чем сто раз услышать… или тысячу раз услышать?

Пирс: Ладно уже, я понял.

Барри: Что? А, ну да.

М: Когда я это говорю, я не пытаюсь привести к безвременному концу ваш разговор, и я готов слушать, куда он может пойти дальше, если вы считаете, что это может мне помочь лучше понять происходящее, и если вы будете чувствовать, что действительно продвигаетесь туда, куда хотели бы. Но есть и другая возможность. Если вам кажется, что вы уже в достаточной мере продемонстрировали мне, что вас беспокоит, если вам кажется, что я понял, то тогда у меня есть идея, что еще мы могли бы попробовать. Нечто совершенно непохожее. Что думаете?

Пирс: Все, что угодно, только не то, что было.

Барри: Да, я согласен.

М: Окей. Вот что я предлагаю. Давайте я расспрошу каждого из вас по отдельности, но в присутствии другого. Если такая идея вам по душе, мы можем провести это в три этапа. На первом этапе один из вас будет слушателем, свидетелем моей беседы со вторым. Потом, примерно на середине нашей встречи, по времени если, я расспрошу того, кто был слушателем – о том, что тот услышал. Я часто называю это «пересказом». И ближе к концу нашей встречи я расспрошу того, кто говорил первым, о его отклике на этот пересказ. И на следующей встрече тогда я расспрошу того, кто сегодня был свидетелем, а тот, кто сегодня рассказывал, будет иметь возможность побыть слушателем. Я понимаю, что, назначая встречу со мной, вы ожидали совсем не этого, но у меня есть ощущение, что такая форма работы может нам помочь разобраться с проблемами, беспокоящими каждого из вас. Что думаете? Хотите попробовать?

Пирс: Ага. Это интересно. Я бы попробовал.

Барри: Да. Терять-то нам уже нечего. Руководи, Майкл.

М: Окей. Только я сразу хочу сказать, что все может быть совсем не просто. Так что надо провести некие приготовления, чтобы на время беседы вы могли бы как бы отстраниться от ваших отношений.

Пирс: Что?! Но мы же сюда пришли, чтобы…

М: Я не предлагаю вам расстаться. Я предлагаю на время консультаций отстраняться от ваших отношений, как бы вставать в стороне. Внутри парных отношений можно сделать очень многое, что вовне их невозможно. Но есть кое-что, что возможно в дружбе, в приятельстве, в братстве и в других формах отношений, что невозможно внутри отношений пары. Если у нас получится найти какую-то другую позицию, которую вы могли бы занять по отношению друг к другу на время консультаций, тогда меньше шансов будет, что привычный способ общения повлияет на ваш отклик на слова партнера. И больше шансов будет, что вы будете свободны реагировать и откликаться как-то по-новому, и это новое поможет вам продвинуться туда, куда хотелось бы, в отношениях друг с другом.

Барри: Ага. И как мы будем это делать? С чего начнем?

М: Я уже услышал кое-что, и у меня есть идеи, откуда можно было бы начать. Пирс, ты не будешь против, если я сначала позадаю вопросы Барри, а ты послушаешь? А на следующей встрече будет наоборот, я буду расспрашивать тебя, а Барри послушает?

Пирс: Согласен.

М: Барри, а ты?

Барри: Согласен.

М: Хорошо, но прежде, чем мы приступим, мне важно побеседовать с Пирсом так, чтобы ему легче было найти иную позицию по отношению к тебе, Барри. Пирс, я бы хотел задать тебе несколько вопросов. Бывали ли в твоей жизни ситуации, когда ты чувствовал, что тебя действительно принимают, слышат, признают твое право быть?.. И при этом я хотел бы, чтобы ты не приводил в пример ситуации, когда ты испытывал признание и принятие со стороны Барри – потому что это бы очень усложнило ситуацию, если бы тебе пришлось слушать Барри, находясь в позиции Барии.

Пирс: Хорошо. Только я не совсем понял, о чем ты просишь, чтобы я рассказал. Лучше задавай вопросы.

М: Ага. Припомни, пожалуйста, ситуацию, когда…

В ответ на мои вопросы Пирс решил рассказать историю о своем «камин-ауте» (сообщении другим людям о своей гомосексуальности). Ему было 19 лет, и у него кончились силы поддерживать «двойную жизнь», которую он вел до того. Он чувствовал, что это двуличие скоро его доконает; противоречия двух «сторон» жизни вызывали непереносимую душевную боль, и Пирс отчаянно хотел свести два мира своего существования воедино. И одновременно с этим сама перспектива сведения воедино миров тоже была ужасающей и вызывала непереносимую боль. Пирс не знал, с какой стороны взяться за эту задачу. Он очень любил своих родственников, но когда они время от времени выражали гомофобную точку зрения, это было для него как железом по стеклу. Его бесили и угнетали их постоянные гетеросексистские предположения, которые при каждой встрече проявлялись тысячью разных мелочей («Ты с кем-то встречаешься? Скажи нам хотя бы, как ее зовут».) Пирс знал, что не в силах выдержать их непосредственную реакцию на сообщение о том, что он – гей, и что не может сейчас донести до них, каким образом его ранят и делают невидимым их само собой разумеющиеся представления о жизни и о том, что он, Пирс, за человек.

Не зная, что еще делать в этом жизненном кризисе, Пирс обратился к своему дяде Дэвиду, брату матери. В последние годы Пирс мало общался с ним, но хранил множество очень теплых детских воспоминаний о приездах дяди. Когда Пирс был маленьким, дядя Дэвид регулярно приезжал навестить сестру, и всегда привозил племяннику шоколадку, и всегда находил время поиграть с ним в крикет или в футбол. Пирс позвонил дяде Дэвиду, сказал, что срочно нуждается в помощи и не знает, к кому еще мог бы обратиться. Дядя Дэвид тут же отозвался, сказал, что отменит игру в гольф в субботу и тогда они смогут встретиться. Но дело было в четверг утром, и Пирс сказал, что просто не может ждать до субботы. Услышав это, дядя тут же отменил все рабочие встречи на вторую половину дня и сказал: «Приезжай».

Когда Пирс оказался в дядином кабинете и сел в кресло, «открылись шлюзы». Он просто «выплеснул» все. Никак не мог остановиться. Говорил и говорил, больше часа. И как же дядя откликнулся на это? Когда Пирс умолк, дядя встал. Пирс думал, у него сердце из груди сейчас выскочит. Дядя подошел к Пирсу, поднял его из кресла, крепко обнял и держал. Пирс обмяк и неожиданно для себя заплакал. «И плакал, и плакал, пока не выплакал все слезы за много лет». Когда слезы кончились, Пирс отстранился от дяди и увидел у того на костюме насквозь мокрое пятно. А дядя будто бы и не заметил. Вместо этого дядя сказал, как невероятно тронут он историей Пирса, и какая большая честь для него – быть именно тем членом семьи, которому Пирс ее доверил. И дядя сказал: «Если ты не против, давай я «вымощу дорогу» для твоего камин-аута, чтобы тебе потом легче было разговаривать с родителями?» Дядя очень твердо сказал, что ответственность разбираться с первой реакцией родителей не должна лежать на плечах Пирса, и что в этом он, дядя Дэвид, как раз может помочь. Он предложил также неоднократно побеседовать с родителями Пирса, чтобы те начали лучше осознавать, каким образом многие их сами собой разумеющиеся убеждения «дисквалифицируют» жизнь Пирса и делают его невидимым. Эти слова дяди Дэвида вызвали новый поток слез у Пирса. Пирс сказал об этом: «И я снова не мог ничего с собой поделать, и я был так рад, что не было необходимости делать с собой что-то». К тому моменту, как он встретился с членами своей семьи, у них уже был шанс «осмыслить свои реакции с дядей Дэвидом», и они очень извинялись перед Пирсом за то, какую роль они сами сыграли в его маргинализации.

Выслушав эту историю, я сказал Пирсу, как глубоко она меня трогает. Тут вступил и Барри: «Я уже слышал эту историю раньше, но она до сих пор очень глубоко меня трогает. Хотел бы я, чтобы у меня был такой дядя, когда я собирался совершать камин-аут, мне было бы настолько легче…» После этого я начал расспрашивать Пирса об этой истории, надеясь «дистиллировать» те практики признания, которые осуществлял дядя Дэвид, в качестве выражения определенных жизненных умений и ценностей, определенной позиции,  отношения к жизни. Я верил, что подобная «дистилляция» поможет Пирсу репозиционировать себя для моей беседы с Барри. В беседе с Пирсом я задавал, в частности, вот такие вопросы:

Какие слова из тех, что использовал твой дядя, особенно отчетливо выражали принятие, признание, хорошее отношение?

Какой у него был голос, какая интонация, когда он произносил эти слова?

Какие движения – жесты, выражение лица, поза, ритм дыхания и т.п. – были особенно конгруэнтны этим словам и этой интонации?

Каким образом своевременность этих выражений переживания (в какой момент они осуществлялись) способствовала тому, что ты особенно сильно почувствовал принятие и хорошее отношение со стороны дяди Дэвида?

Какие ценности были выражены в этих словах, в этом тоне и интонации, в этих движениях, в этой своевременности?

В своих откликах дядя Дэвид был очень чутко настроен важное для тебя, на то, что помогло бы тебе говорить о прежде невысказанном. Как тебе кажется, что отклики дяди Дэвида говорят о том, какова его позиция в жизни? Как тебе кажется, что, судя по этим откликам, дядя Дэвид считает важным и достойным уважения в твоей жизни?

Что именно в его откликах смогло сообщить тебе такое сильное ощущение, что тебя понимают?

Что именно в его откликах дало тебе понять, насколько он тронут твоей историей и тем, что, ища, к кому обратиться в этот критический момент своей жизни, ты выбрал именно его?

Как тебе кажется, чего, судя по его откликам, дядя Дэвид хотел для тебя? Что, как он надеялся, может быть хорошим результатом вашего разговора для тебя?

окончание следует