Введение

В последние 10 лет на постсоветском пространстве получает все большее распространение нарративный подход к терапии и работе с сообществами. Слово «нарративный» образовано от латинского «narrare» – «повествовать, рассказывать». У истоков этого подхода стоят австралиец Майкл Уайт (1948-2008) и новозеландец Дэвид Эпстон (род. в 1944 г.). В начале 1980-х они начали сотрудничать, стремясь усовершенствовать свою практику, привести ее в соответствие со своими жизненными ценностями и принципами, а также противостоять «психотерапевтической колонизации» своих стран прозелитами различных зарубежных психотерапевтических школ. В 1989-90 гг. они опубликовали книгу, описывающую основные принципы своего подхода к работе, и именно тогда подход был обозначен как «нарративный»[58] (до этого они говорили об использовании «текстовой метафоры» и «метафоры ритуала перехода» в работе с людьми).

Теоретическую и методологическую основу подхода составляют идеи драматургической социологии (Э.Гоффман [41, 42, 43]), антропологии переживания (В.Тернер [58], Б.Майерхоф [48, 49], К. Гирц [5]), педагогики освобождения (П.Фрейре [37, 38, 39, 40], М.Хортон [24, 45]), феминизма [54], французской философии постструктурализма (Ж.Деррида [7, 8, 9, 35], М.Фуко [20, 21, 22], Ж.Делез [6]), нарративной психологии (Дж.Брунер [3, 28, 29, 30], Т.Сарбин [17]), культурно-исторической теории Л.С.Выготского [4, 19, 26], а также некоторые идеи Г.Бейтсона [1, 2]. И.Приллельтенский и Дж.Нельсон [51] считают нарративную практику формой критической практической психологии, в то время как Дж.Аллан, Б.Пиз и др. [25] считают ее формой критической социальной работы. Если относить ее к постмодернистским направлениям, важно отметить, что в таком случае речь идет об аффирмативном, а не скептическом (по Розенау [53]) постмодернизме. Возможно, более правильным было бы считать нарративную практику культурно-креативным подходом [52].

В 1999 г. была проведена первая Международная конференция по нарративной терапии и работе с сообществами [50] в Аделаиде, Австралия; в июле 2011 года в Эль-Сальвадоре, Бразилия, состоится десятая. Ежегодно публикуется несколько книг, посвященных нарративной практике, выходят международные журналы [36, 47] и национальные периодические издания на разных языках. Нарративная терапия и работа с сообществами развивается в очень многих странах мира, на настоящий момент – за исключением, пожалуй, стран Средней Азии, Аравийского полуострова и Северо-Африканского побережья Средиземного моря.

В России нарративная практика появилась на рубеже века [10, 11], , в контексте обучения семейных терапевтов. С 2004 года регулярно проводятся семинары с зарубежными преподавателями; ряд российских нарративных практиков также проводит обучение тех, кому интересно было бы освоить этот подход к помогающей работе с отдельными людьми, семьями, группами и сообществами [12, 13, 14, 46].

Нарративная практика эффективно применяется в работе с людьми и сообществами, пережившими травму [32, 34](в «горячих точках», в ситуации оккупации, в лагерях беженцев и пр.), с маргинализованными группами населения (в том числе с разнообразными меньшинствами [33]), а также с теми людьми, кому не доступна традиционная психотерапия (например, с заключенными в тюрьмах [31], в частности, пересыльных), или для кого традиционная психотерапия неприемлема в силу различных соображений, имеющих отношение к культуре, верованиям и т.п. (то есть в работе с коренным населением, с этническими и религиозными общинами [59]).

Метафора нарратива

Основной метафорой, используемой в нарративном подходе для понимания жизненных событий и переживаний людей, является метафора нарратива, или истории. В своих статьях и выступлениях Майкл Уайт давал следующее рабочее определение истории:
• Последовательность событий
• Во времени
• Объединенная темой и
• Сюжетом

Чтобы повествование могло называться историей, в нем должен наличествовать герой, обладающий намерениями, стремящийся достичь определенной цели [17]. В типичных для европейской культуры историях присутствует некое событие, делающее предшествующее течение жизни невозможным. В «Поэтике» Аристотель называет такое событие «перипетией». В результате создаются неблагоприятные обстоятельства, и цель героя – либо восстановить предыдущее положение вещей (что, как правило, оказывается невозможным), либо достичь новой гармонии. Какова бы ни была цель героя, ему не удается достичь ее сразу. На пути ему встречается препятствие, которое может быть как неодушевленным, так и одушевленным; в последнем случае можно говорить о противнике. Герой никогда не стремится к цели в полном одиночестве, у него есть союзники, те, кто его поддерживает. Стремясь преодолеть препятствие и справиться с противником, герой использует различные умения.

Метафора нарратива стала активно использоваться в социальных науках в начале 1980-х годов. В 1986 году были опубликованы статьи Теодора Сарбина «Нарратив как базовая метафора для психологии» [17] и Джерома Брунера «Жизнь как нарратив» [3], оказавшие серьезное влияние на развитие нарративных школ как в рамках академической, исследовательской психологии, так и в рамках прикладной психологии и социальной работы. Брунер утверждал, что в человеческом мышлении можно выделить два модуса: логико-парадигматический (внеконтекстный) и нарративный (контекстуализированный). Последний является основным средством осмысления жизненных событий и переживаний людей. Описывая «историю, обладающую литературной ценностью», Брунер выделял в ней два так называемых «ландшафта»: ландшафт действия и ландшафт сознания. На ландшафте действия располагаются события и поступки, т.е. все ответы на вопросы «что сделал», «кто сделал», «где», «когда», «как», «в каких обстоятельствах». На ландшафте сознания располагаются интенциональные категории идентичности (от слова intent – намерение): смыслы, ценности, желания, надежды, мечты, ожидания, жизненные принципы и добровольно взятые на себя обязательства. В хорошей истории ландшафты действия и сознания тесно переплетены. Мы не только можем видеть, как поступает герой, но мы также знаем, из каких соображений он поступает так или иначе, и что для него значат разные варианты исхода ситуации.

Нарративный подход относится к нон-структуралистским [55]. Это значит, что поведение человека не считается манифестацией тех или иных структурных характеристик его личности или каких-либо структурных особенностей тех взаимоотношений, в которые человек включен. Скорее, мы говорим о поступках, совершаемых в определенных условиях в соответствии с ценностями и намерениями человека либо вразрез с ними. Причины поступков мы ищем именно в сфере смыслов, а не в сфере тех или иных «дисфункций», «личностных расстройств», «потребностей» и т.д. Поэтому в нарративном подходе мы не используем распространенную метафору «поверхности» в отличие от «глубины»: что поведение является проявлением «на поверхности» каких-то «глубинных» качеств и свойств, которые проницательный эксперт-психолог способен постичь, но которые без психолога не доступны для постижения самим человеком.

Цель работы нарративного практика

Опираясь на метафору нарратива, мы можем сказать, что цель работы нарративного практика – это создание условий для насыщенного описания предпочитаемой истории субъекта, обратившегося за консультацией. Что же такое предпочитаемая история и чем она отличается от проблемной?

Сторонники нарративного подхода разделяют представление о том, что любое знание – это знание с определенной позиции, знание контекстуализированное. Возможно неограниченное множество описаний мира, и ни одно из них не может претендовать на универсальность; поэтому к описаниям не применимы критерии «истинности» или «ложности», а только критерии согласованности, правдоподобия, а также эстетический и прагматический критерии. Некоторые описания представляются более убедительными; они имеют тенденцию доминировать в жизни людей. Описания также различаются по тому, открывают ли они человеку возможности для реализации его ценностей, мечтаний, надежд и пр., или закрывают. Когда в жизни человека доминирует история, закрывающая возможности, мы можем говорить о существовании проблемы.

Однако в жизни человека всегда со-существует множество историй. Помимо доминирующей, есть еще альтернативные, или подчиненные, истории. Ни одна проблема не захватывает жизнь человека на 100%, всегда есть какие-то области или моменты жизни, где есть что-то еще, помимо проблемы. Всегда есть какой-то опыт, пока еще не включенный в истории. Те из них, которые ведут к реализации намерений и достижению целей человека, являются предпочитаемыми.

«Насыщенное описание» и его противоположность, «бедное описание» – это одни из ключевых понятий нарративного подхода, заимствованные Майклом Уайтом у Клиффорда Гирца [5]. «Бедное описание» – это ярлык, одномерная характеристика человека, претендующее на тотальность описание извне, за которым не видно индивидуальности человека, того, что он любит, что готов отстаивать. Когда мы говорим, что некто – «шизофреник», мы даем ему бедное описание. Насыщенное описание – это описание от первого лица, многомерное, эмоционально-насыщенное, восстанавливающее контакт человека с его ценностями, а также с теми, кто также может эти ценности разделять.

Соответственно, цель работы нарративного практика – создать условия для того, чтобы субъект, с которым ведется работа (отдельный человек, семья или сообщество) мог
• осознать ограниченность влияния доминирующей проблемной истории,
• выявить исключения из нее, выстроить из них альтернативную историю,
• удостовериться, что она является предпочитаемой историей, и
• создать многомерное, яркое, живое описание этой истории – последовательность событий в прошлом, настоящем и возможном будущем, связанных общей смысловой и ценностной темой, а также
• создать сообщество поддержки предпочитаемой истории, которое будет помогать противостоять последствиям влияния проблемы на жизнь человека и поддерживать движение в предпочитаемом направлении.

Приемы и методы работы в нарративном подходе

Ниже я приведу пример работы в нарративном подходе, и на этом примере покажу один из возможных вариантов того, как используются различные приемы и методы работы. Все детали, позволяющие идентифицировать человека, изменены ради сохранения конфиденциальности.

Галя, 30 лет, москвичка, обратилась на консультацию с жалобой на то, что «ей все скучно, она ничего себя не может заставить делать, хотя у нее есть жизненный план и она знает, что чтобы его реализовать, надо действовать». Она попросила помочь ей «перестать быть такой вялой».

Экстернализация

Один из ключевых принципов нарративного подхода сформулирован Майклом Уайтом в виде парадоксального афоризма: «Проблема не в человеке, проблема в проблеме». Когда люди описывают себя как «недостаточно таких» или «слишком этаких», они тем самым постулируют, что проблема – «в них». Это добавляет к уже существующему дискомфорту, страданию еще и стыд, а также самообвинение. Работая в нарративном подходе, мы отделяем проблему от человека, применяя прием, который назвается «экстернализация» (в буквальном смысле – «полагание вовне»). С языковой точки зрения, экстернализация – это описание проблемы через существительное (не «вялая», а «под властью вялости» или «захваченная вялостью»). При этом мы можем представить проблему как некую сущность, которая в рамках метафоры нарратива выполняет функцию противника. У этой сущности есть свои намерения, планы, виды на жизнь человека, отличные от его собственных, а также какие-то свои уловки, стратегии и тактики, мешающие человеку двигаться в его предпочитаемом направлении и убеждающие его не выступать против проблемы.

Современная власть и чувство личностной несостоятельности

Но если мы выносим проблему из человека, куда мы ее при этом помещаем? В социально-исторический контекст. Нарративный подход уделяет много внимания масштабным культурным нарративам, поддерживаемым обществом, и опирается при этом на работы Мишеля Фуко [20,21,22,23], в частности, на идеи, связанные с современной властью. Современная власть, в отличие от традиционной, не сосредоточена в руках сюзерена и не ограничивается тем, чтобы запрещать, ограничивать, выносить моральное суждение и наказывать. Она невидима, ее поддерживают не конкретные «власть имущие» лица, а все члены определенной культуры. Современная власть опирается на вынесение нормативного суждения: в каждой культуре и субкультуре есть свои нормы и эталоны того, что значит «жить правильно», «быть успешным», «состояться как личность». Люди постоянно сравнивают себя и других с этими эталонами и приходят к выводу о собственной «личностной несостоятельности»[57], о необходимости «приводить себя в соответствие» нормам. Эрвинг Гоффман, американский социолог, на идеях которого во многом основывается нарративная практика, говорил об «испорченной идентичности»[43] – когда человек считает себя «сущностно плохим», а происходящие с ним неприятности и дискриминацию со стороны других, а также самообвинения – закономерными и заслуженными. Все жалобы, так или иначе сводящиеся к «я неудачник, я как-то неправильно устроен» – пример «испорченной идентичности».

«Описание с обеих сторон» и «отсутствующее, но подразумеваемое»

Так как жизнь человека полиисторийна, в ней всегда одновременно присутствует множество историй, можно сказать, что проблемная история, история страдания – это описание только с одной стороны. Задача консультанта, работающего в нарративном подходе, – путем задавания хороших вопросов способствовать развитию «описания с обеих сторон», где «описанием с другой стороны» будет история противодействия проблеме, история выживания, основывающаяся на значимых для человека ценностях и привлекающая имеющиеся у него жизненные знания и умения. Опираясь на представления Жака Деррида [8, 9], сторонники нарративного подхода полагают, что любое выражение опыта основывается на отличии этого опыта от его иного, от того, что можно назвать «отсутствующим, но подразумеваемым» в этом опыте. Человек говорит об отчаянии, потому что может выделить «отчаяние» в сравнении с чем-то известным ему, что отчаянием не является. Возможно, это «надежда», или «оптимизм», или «бодрость духа».

Первичное авторство и позиция терапевта

Именно сам человек лучше знает, как лучше назвать то, что с ним происходит. Он является экспертом по собственному опыту и собственной жизни; хотя все истории так или иначе создаются в соавторстве, в коммуникации с кем-то, присутствующим актуально или в воображении, человек имеет право быть «первичным автором» собственной истории. Терапевт, когда он выступает в качестве соавтора, является экспертом не по содержанию опыта человека, с которым ведется работа, а по задаванию вопросов. Его позиция – децентрированная, то есть в центре находится не он сам и не его знания, опыт, мнения и пр., а знания и опыт клиента. Однако позиция терапевта в то же самое время – влиятельная, то есть процесс взаимодействия не отпущен «на самотек», терапевт несет ответственность за то, чтобы терапия не приводила к ретравматизации, а открывала возможности для нового понимания, для «перехода на иные территории идентичности», для исследования этих территорий. Сторонники нарративного подхода считают, что возвращаться к опыту травмы без риска подвергнуться повторной травматизации возможно, когда создан безопасный контекст и человек «закрепился» на свободной от влияния травмы «территории идентичности»[34].

В самом ходе терапевтической беседы право клиента на первичное авторство собственной истории, его способность влиять на собственную жизнь прямо здесь и сейчас утверждается тем, что терапевт часто предлагает собеседнику на выбор несколько вариантов дальнейшего пути разговора, веря, что человек способен осознать, какое направление для него более важно и актуально. Сам терапевт не навязывает направление беседы, интересное ему самому; в этом проявляется его неэкспертная позиция. Также терапевт может время от времени спрашивать клиента: «Как вам этот разговор? Мы, вообще, о том говорим, о чем важно было бы поговорить, или мы что-то важное упустили?»

Именно такой подход ведет к тому, что в нарративной практике нет понятия «сопротивление клиента». Сопротивление бывает только там, где есть давление. Если терапевт не «продавливает» разговор в определенном направлении, сопротивление не возникает. Майкл Уайт [19] описывал нарративную терапию и работу с сообществами как работу в зоне ближайшего развития: человек движется от известного и привычного (т.е. от уровня актуального развития) к тому, что возможно знать. В поддерживающем партнерстве с терапевтом ему удается осознать и присвоить то, что иначе ему не было доступно. Пространство между известным и привычным и тем, что возможно знать – и есть зона ближайшего развития. Но для того, чтобы ее «пересечь», необходимо выстроить «систему опор», или «скаффолдинг», чтобы «шаг» или «прыжок» от известного и привычного к возможному не был для человека непреодолимо велик. В той ситуации, когда на вопрос терапевта клиент отвечает молчанием, или говорит «эээээ» или «не знаю», нарративный практик не рассматривает это как «сопротивление клиента», а считает, что последний заданный вопрос оказался за пределами зоны ближайшего развития – или потребовал слишком большого «прыжка». Соответственно, это ответственность терапевта. В таком случае терапевт говорит: «Похоже, последний вопрос, который я задал, был неудачным. Вы позволите мне забрать его обратно и переформулировать?»

Исходя из описанных выше соображений, терапевт обратилась к Гале:

«Мне очень любопытно! Можно, я Вам сейчас назову несколько тем или направлений, куда мы могли бы дальше двигаться в разговоре сегодня, а Вы выберете, о чем бы вам было важнее и интереснее всего говорить?»

Заручившись согласием Гали, терапевт перечислила несколько тем:
1. о вялости и скуке, о том, как они влияют на разные области жизни Гали
2. о том, чему вялость и скука мешают сбыться в Галиной жизни
3. о том, являются ли вялость и скука подходящими названиями
4. о моментах, когда вялость и скука меньше присутствуют в жизни
5. о том, что сам рассказ об этом состоянии – это протест против него, попытка вырваться из-под его власти, совершаемый ради чего-то
6. об имеющемся жизненном плане.

Галя рассказала о том, что, если подумать, состояние лучше назвать Апатией, и оно присутствует в жизни не всегда. Точнее даже, не везде. Апатия стабильно присутствует дома и не дает Гале сосредоточиться, полностью «отбивает» у нее творческие способности. А это сильно мешает Гале – веб-дизайнеру, фрилансеру – реализовывать свои планы, связанные с созданием своего портфолио и обеспечением достойного места на рынке труда, и, соответственно, определенного уровня дохода, необходимого для воплощения важной мечты. Когда Галя уходит работать с ноутбуком в кафе или даже на лавочку в парк, Апатия не присутствует и не мешает.

Терапевту стало исключительно интересно, почему Апатия живет дома, отчего ей там комфортно, что ее там поддерживает. Галя рассказала, что живет с мамой, которой хорошо за 60; мама-инвалид и уже много лет не выходит из квартиры. За многие годы мамина болезнь сделала ее характер исключительно тяжелым. Галя раньше обращалась к психотерапевту по поводу проблем в отношениях с мужчинами, и психотерапевт в течение полугода работала с «проблемой созависимости» в Галиных отношениях с мамой, с «незавершенной сепарацией от матери, создающей проблемы в Галином личностном развитии». Галя рассказала, что такая формулировка заставляла ее чувствовать себя «недоразвитой», «неправильной», и работа не приводила к улучшению ситуации. Хотя Галя возражала против описания проблемы как «созависимости», прежняя терапевт не принимала ее возражений.

(Примечание: Согласно принципам политики репрезентации историй клиентов, принятым в нарративном подходе, автор статьи показала черновик «Гале», и та отметила: «предыдущая терапевт не очень меня слушала и видела именно классическую созависимость и тему сепарации; и своими акцентами на этой теме она создавала еще большее ощущение сложности задачи. Мне кажется, здесь хорошая подача про тему власти терапевта и экспертную позицию».)

Притеснение, деконструкция и широкий социальный контекст

В нарративной практике считается, что многие так называемые психологические проблемы имеют социальную подоплеку, а в современном обществе есть тенденция к «психологизации», то есть к тому, что причины страдания человека считаются именно и исключительно психологическими. Тем самым человеку передается индивидуальная ответственность за решение этих проблем, в то время как сложившийся социальный порядок может оставаться неизменным. Если рассматривать нарративную практику как критическую психотерапию [51] или социальную работу [12, 25], то ключевыми понятиями в ней будут «притеснение» и «доминирование», «власть» и «интересы». Сложившийся социальный порядок кому-то выгоден (тем, кто занимает привилегированное положение), и эти люди (и социальные группы) хотят, чтобы он оставался прежним. Тем самым они осуществляют притеснение тех, кто находится в менее благоприятной ситуации: ограничивают их доступ к необходимым ресурсам, «оттесняют на обочину жизни», т.е. маргинализуют. Представители маргинализованных групп (бедные, представители этнических и иных меньшинств и пр.) часто «интернализуют» притеснение, и считают свое положение «естественным», «заслуженным», «само собой разумеющимся». Притеснение для них по большей части невидимо.
Однако какие-то аспекты притеснения могут быть осознаны, «выведены на чистую воду». Для осуществления этого в нарративном подходе применяется прием, обозначаемый как «деконструкция», или распаковка, или как «контекстуализация»: исследование того, какие социальные (а также политические и экономические) силы поддерживают существование проблемы. При этом мы выходим за пределы социальной «микросистемы» по Бронфенбреннеру[27].

Терапевт спросила Галю, считает ли она переезд от мамы возможным решением проблемы, и какие Галя видит доводы «за» и «против» такого решения. Галя сказала, что думала об этом, и вот что при этом для нее имело значение:

В Москве нереально высокие цены на жилье. О маме надо заботиться, потому что она не выходит из дома. Если снимать жилье, то нужно, чтобы это была квартира, а не комната в коммуналке, потому что у Гали есть собака, и она не может ее бросить – она не для этого подбирала ее на улице. Прошлая психотерапевт настаивала, что Гале надо бросить все и съехать куда угодно, а так как Гале такое предложение было поперек глотки, она и сам вариант съема жилья не рассматривала, а пыталась что-то сделать с собой, чтобы ей стало дома легче. В частности, она пыталась научить себя «ничего не чувствовать», когда мама говорит ей что-то обидное.

Терапевт спросила Галю, известно ли ей, в каком культурном – и социально-экономическом – контексте возникли идеи о «сепарации от родителей», и рассказала о принятых в богатых и индивидуалистически-ориентированных странах, таких как США, традициях, когда при поступлении в колледж «выросшие дети» снимают квартиру вместе с ровесниками; при этом деньги на оплату такого жилья либо дают сами родители, либо подростки зарабатывают всякими подработками, потому что это подъемная сумма. А в других культурах, например, коллективистских и коммунитарных, юноши и девушки не покидают дом; если они уходят из дома жить отдельно, это как раз считается признаком серьезного неблагополучия. Терапевт спросила Галю, как она считает, где на этом континууме – между индивидуалистическими и коллективистскими – находится современная российская культура мегаполиса, и правомерно ли переносить на нее «нормы», разработанные в других культурах. Далее терапевт и Галя поговорили о том, кому выгодно, чтобы 1) цены на недвижимость были такими высокими; 2) люди считали, что они должны сепарироваться от родителей, чтобы становиться «здоровыми зрелыми личностями» и 3) люди разделяли представление, что «настоящий успешный человек уже давно заработал бы себе на квартиру, а раз тебе это еще не удалось, то ты человек ненастоящий и неуспешный».

На этом месте терапевт спросила Галю, как ей этот разговор – и как при этом поживают ощущения «недоразвитости» и «неправильности». Оказалось, что ощущения «недоразвитости» и «неправильности» существенно ослабли и меньше давят на плечи.

Укрепление предпочитаемой истории и ее «население»

Предпочитаемая история, предпочитаемое направление развития – это такое направление жизни, где человек способен действовать в соответствии с важными для него жизненными принципами, ценностями, реализовывать мечты. Однако важно помнить, что история реальна только в той степени, в какой в нее кто-то верит. Поэтому одна из задач нарративного практика – привлекать «аудиторию» для предпочитаемой истории, людей, персонажей или фигуры, которые поддерживали или могли бы поддержать избранное человеком направление.

В рассказе Гали были указания на различные важные для нее ценности, и терапевт снова предложила Гале выбрать, о чем важно было бы поговорить:
- Чем привлекателен для Гали фриланс в отличие от офисной работы?
- Как можно было бы назвать то, что лежит в основе понимания, что «о маме нужно заботиться» – долг, ответственность, или это можно назвать как-то иначе?
- Что Галино решение взять в дом бездомную собаку и заботиться о ней может сказать о том, что для нее важно в жизни и какие у нее есть особые умения?

Гале показалось важным ответить на все эти вопросы. Она сформулировала ценность самостоятельного выбора в работе, ценность свободы и самоорганизации в работе, ответственность за благополучие матери и ценность порядочности («бросить больного человека было бы непорядочно»), принцип разделения эмоциональной привязанности и заботы в смысле ухода («мы с ней никогда не будем близкими людьми и даже друзьями, но это не мешает мне убирать квартиру, приносить еду и т.д. и т.п.»), ценность эмоционального контакта и понимания без слов (с собакой), щедрости и заботливости.

Все эти ценности и принципы, очевидно, не были изобретены Галей, она у кого-то этому научилась, кто-то был для нее их олицетворением. Можно проследить историю возникновения и развития этих ценностей в жизни Гали, выяснить, «через кого» они пришли, и провести то, что в нарративном подходе называется «восстановлением участия» (re-membering). Это способ реструктурирования социальной ситуации развития человека, направленный на то, чтобы повысить значимость влияния тех людей или фигур, которые поддерживают предпочитаемую историю человека. В контексте восстановления участия можно спросить, какой именно вклад внес значимый другой в жизнь человека; какие достоинства и какой потенциал значимый другой видел в человеке – что побудило его внести этот вклад. Консультанты, работающие в нарративном подходе, убеждены, что любые отношения – «двусторонние», то есть тот, кто «вносит вклад», одновременно что-то и получает. (Это верно для любых отношений, в том числе терапевтических. Разговор с клиентом меняет терапевта, заставляет его на что-то взглянуть по-новому. В нарративном подходе принято, чтобы терапевт говорил клиенту, что он сам получает от работы с ним.) Поэтому в контексте восстановления участия обязательно задается вопрос о том, что человек, приняв вклад значимого другого, тем самым внес в жизнь последнего, – и как это, в свою очередь, могло укрепить предпочитаемую историю значимого другого, поддержать его в том, что для него важно в жизни.

Так как времени сессии не хватило для того, чтобы подробно обсудить это, терапевт спросила у Гали разрешения послать ей письмо с вопросами и откликом на ее историю. В нарративном подходе очень распространено использование писем, разного рода форм документирования предпочитаемой истории, чтобы к ней можно было возвращаться и за пределами терапевтического кабинета. Письмо, как правило, содержит изложение содержания сессии, в особенности – всего того, что имеет отношение к предпочитаемой истории; оно также может содержать вопросы, оставшиеся у терапевта, и его личный свидетельский отклик.

В нарративном подходе мы выделяем не две позиции в коммуникации (слушающий и говорящий), а три: рассказчик, интервьюер и свидетель. Когда люди слышат чью-то историю, какие-то аспекты этой истории обязательно затрагивают их, и у людей перед внутренним взором возникают образы, метафорически представляющие историю и ее рассказчика. В собственной личной истории людей возникает резонанс с тем, что они услышали и представили себе, и в результате происходит трансформация, перемещение. Послушав историю, люди оказываются в иной точке своего внутреннего мира, нежели та, в какой они были до этого, и могут посмотреть на свою жизнь несколько иначе, задуматься о чем-то, о чем они раньше не задумывались, стать готовыми в каких-то ситуациях поступать по-другому. Когда свидетели дают отклик рассказчику, это, во-первых, позволяет ему почувствовать себя услышанным, его опыт оказывается признанным и подтвержденным; во-вторых, резонанс опыта других людей позволяет рассказчику почувствовать себя менее одиноким; в-третьих, признание того, что его история оказала определенное влияние на жизнь других, дает рассказчику подтверждение того, что пережитое им было не зря, что оно оказалось для кого-то важным и полезным.

Один из наиболее специфичных для нарративной практики приемов – это проведение специальных церемоний признания самоопределения, где специально приглашенные люди дают свидетельский отклик на историю рассказчика. Бывает очень полезно, когда в качестве свидетелей приглашаются люди, объединенные с рассказчиком общим опытом. То есть, в качестве свидетелей для Гали можно было бы пригласить фрилансеров, людей, живущих вместе с родителями-инвалидами, людей, которые дают дом бездомным животным, и т.д. и т.п. Подобные искусственные социальные форумы, способствующие укреплению предпочитаемой истории, ведут к формированию сообществ поддержки. Формат церемонии признания самоопределения – один из распространенных вариантов проведения работы с семьями и группами в нарративном подходе.

Является ли нарративный подход системным?

По вопросу, является ли нарративный подход системным, существуют разные мнения. Курт Людевиг, автор книги «Системная терапия»[15], относит нарративный подход к системным. Марина Травкова, семейный терапевт, считает, что «»системность» его исключительно историческая. Так получилось, что отцы-основатели подхода были семейными терапетами и озвучен-предложен подход был тоже впервые на конференции, посвященной семейной психологии. Дальнейшее проделали путаница всего «семейного» с набирающим в то время популярность «семейным системным», а также то, что в Россию (и видимо в другие страны) подход был «завезен» именно семейными системными терапевтами, в образовательных программах которых он благополучно и прописался. Еще, внешне, нарративное и системное роднит «как бы» направленность не на индивидуума, а на некоторое сообщество. Но это исключительно внешнее сходство, поскольку «сообщество» для нарративного подхода – это совсем не то, что «система» – для подхода системного» [18].

Марк Хейвард, нарративный терапевт из Великобритании, отмечает, что нарративные идеи и приемы работы очень сильно отличаются от идей и приемов работы структурной семейной терапии и Миланской школы (именно их чаще всего относят к «системным») [44]. Сам Хейвард полагает, что возможно говорить о «системном в узком смысле» (т.е. как отмечено выше) и «системном в широком смысле» (т.е. имеющим дело с целым, которое больше, чем сумма его частей). Системный взгляд уделяет много внимания взаимоотношениям между «объектами», отдельными людьми или группами, а не индивидуальным характеристикам каждого из «объектов». Хейвард видит в нарративном подходе связи с семейной терапией Минухина (в области политической осознанности), с Миланской школой (в области тщательной продуманности вопросов), с пост-Миланскими направлениями (в области фокусировки на идеях постмодернизма и кибернетики второго порядка) и с терапией, ориентированной на решение (в сфере интереса к «исключениям» из проблемной истории, а также уменьшения роли поиска причин и выдвижения терапевтических гипотез). Майкл Уайт, по словам Хейварда, дистанцировался от представлений о гомеостазе и «функции симптома для семьи», а также от кибернетической метафоры, лежащей в основе многих направлений семейной терапии, именующих себя системными, и стал использовать метафору нарратива. Однако разработанные им практики имеют отношение к связям и взаимоотношениям, контексту и сообществу; это нечто, упущенное исторически более ранними подходами в семейной терапии, но, по мнению Хейварда, эти практики «тоже системные, но по-другому».

Существенным, как нам кажется, является, скорее, не вопрос, является ли нарративный подход системным, а то, какие возможности открываются нам как помогающим специалистам, если мы решаем считать его системным, а какие – в том случае, если мы решаем так не считать?

Заключение

В данной статье была предпринята попытка познакомить читателя с нарративным подходом к терапии и работе с сообществами: с тем, что представляет собой метафора нарратива, какова позиция консультанта, работающего в нарративном подходе, и какие основные приемы используются для реализации ценностей и принципов, лежащих в основе этого направления помогающей практики. К сожалению, пространства статьи недостаточно для того, чтобы уделить всем аспектам этой практики столько внимания, сколько они заслуживают; к счастью, в последнее время появляется все больше информации об этом подходе, доступной на разных языках, в частности, на русском.

С Галей была проведена только одна встреча; это, скорее, исключение из правила, но все же:

Через несколько недель после встречи с Галей терапевт связалась с ней по электронной почте, чтобы выяснить, как дела и как поживает Апатия. Галя ответила, что собирается в отпуск в Черногорию и Апатию с собой не берет, потому что та не заслужила. Когда Галя вернулась из отпуска, она не обнаружила Апатию на прежнем месте. Сейчас, три месяца спустя, Апатия так и не объявилась, а Галя повышает квалификацию, у нее много заказов и есть вполне реальные шансы снять квартиру, в чем хочется пожелать ей всяческой удачи.

Литература

1. Бейтсон Г. Разум и природа. — М.: УРСС, 2006.
2. Бейтсон Г. Шаги в направлении экологии разума. — М., УРСС, 2005.
3. Брунер, Дж. Жизнь как нарратив. Постнеклассическая психология. Социальный конструкционизм и нарративный подход, 2005, стр. 1-22.
4. Выготский Л.С. Мышление и речь. Изд. 5, испр. — М., Издательство «Лабиринт», 1999.
5. Гирц, К. Интерпретация культур. М., РОССПЭН, 2004.
6. Делёз, Ж. Складка. Лейбниц и барокко.— М.: «Логос», 1997.
7. Деррида, Ж. Голос и феномен и другие работы по теории знака Гуссерля— СПб.: Алетейя, 1999.
8. Деррида, Ж. О грамматологии. — М.: Ad Marginem, 2000.
9. Деррида, Ж. Письмо и различие. — СПб.: Академический проект, 2000
10. Жорняк Е.С. Нарративная терапия: от дебатов к диалогу. – Московский Психотерапевтический Журнал, 2001, № 3.
11. Жорняк Е.С., Савельева Н.В. Нарративная психотерапия. – http://narrapractice.narod.ru/kj_ns.htm
12. Кутузова Д.А. Психологическая помощь: на стороне социального контроля или на стороне социальных реформ? Современная критическая социальная работа за рубежом. – Московский Психотерапевтический Журнал, 2009, №4, стр. 166-187
13. Кутузова Д.А. Нарративный подход в работе психолога образования. – Вестник практической психологии образования, 2007, № 3(12), стр. 109-112, № 4(13) , стр. 98-102.
14. Кутузова Д.А. Что такое нарративный подход в терапии и работе с сообществами? http://narrlibrus.wordpress.com/2009/03/11/what-is-narrative/
15. Людевиг К. Системная терапия. – М.: Издательство Verte, 2003.
16. О нарративной практике, терапии и работе с сообществами – по-русски. http://narrlibrus.wordpress.com
17. Сарбин, Т. Нарратив как базовая метафора психологии. Постнеклассическая психология. Социальный конструкционизм и нарративный подход, 2004, стр. 6-28.
18. Травкова М. в личном общении 26 марта 2010 г.
19. Уайт, М. Карты нарративной практики. М., «Генезис», 2010.
20. Фуко М. Интеллектуалы и власть: статьи и интервью, 1970—1984: В 3 ч.: Ч. 1.— М.: Праксис, 2002.
21. Фуко М. Интеллектуалы и власть: статьи и интервью, 1970—1984: В 3 ч.: Избранные политические статьи, выступления и интервью. Часть 2. — М.: Праксис, 2005.
22. Фуко М. Интеллектуалы и власть: статьи и интервью, 1970—1984: В 3 ч.: Ч. 3. — М.: Праксис, 2006.
23. Фуко М. Психиатрическая власть: Курс лекций, прочитанный в Коллеж де Франс в 1973—1974 уч.году. – СПб. “Наука”, 2007.
24. Adams, F. (1975). Unearthing Seeds of Fire: The Idea of Highlander. Published by John F. Blair, Winston-Salem, North Carolina.
25. Allan J., Pease B., Briskman L. (Eds.) (2003). Critical Social Work: an introduction to theories and practices. Allen & Unwin.
26. Berk, L. & Winsler, A. (1995). Scaffolding Children’s Learning. Vygotsky and Early Childhood Education. National Association for the Education of Young Children, Washington, DC.
27. Bronfenbrenner, U. (1979). The Ecology of Human Development: Experiments by Nature and Design. Cambridge, MA: Harvard University Press.
28. Bruner, J.S. (1985). Actual Minds, Possible Worlds. Harvard University Press.
29. Bruner, J.S. (1990). Acts of Meaning. Harvard University Press.
30. Bruner, J.S. (2003). Making Stories: Law, Literature, Life. Harvard University Press.
31. Denborough, D. (1996). Beyond the Prison: gathering dreams of freedom. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
32. Denborough, D. (2008). Collective Narrative Practice. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
33. Denborough, D. (Ed.) (2002). Queer Counselling and Narrative Practice. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
34. Denborough, D. (Ed.) (2006). Trauma: Narrative responses to traumatic experiences. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
35. Derrida, J. (1973). Speech and phenomena, and other essays on Husserl’s theory of signs. Evanston, IL: Nerthwestern University Press.
36. Explorations: E-journal of narrative practice. http://www.dulwichcentre.com.au/e-journal.html
37. Freire, P. (1998). Pedagogy of Freedom. Ethics, Democracy and Civic Courage. Rowman and Littlefield Publishers, Inc.
38. Freire, P. (1992). Pedagogy of Hope. NY – London: Continuum.
39. Freire, P. (1997). Pedagogy of the Heart. NY – London: Continuum.
40. Freire, P. (1970). Pedagogy of the Oppressed. Continuum Publishing Company.
41. Goffman, E. (1959). The Presentation of Self in Everyday Life, Anchor Books.
42. Goffman, E. (1961). Asylums: Essays on the Social Situation of Mental Patients and Other Inmates. New York, Doubleday.
43. Goffman, E. (1963). Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. Prentice-Hall.
44. Horton, M. & Freire, P. (1990). We Make the Road by Walking. Conversations on Education and Social Change. Temple University Press, Philadelphia.
45. Hayward, M. (2009). Is narrative therapy systemic? Context, October 2009, pp.13-16.
46. Jorniak, E.S., Pare D.A. (2007). Teaching Narrative Therapy in Russia. Journal of Systemic Therapies, 26 (3), 57-71.
47. International Journal of Narrative Therapy and Community Work. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia. http://www.dulwichcentre.com.au/international-journal-narrative-therapy.html
48. Myerhoff, B. (1992). Remembered Lives. The Work of Ritual, Storytelling and Growing Older. The University of Michigan Press.
49. Myerhoff, B. (2007). Stories as Equipment for Living. The University of Michigan Press.
50. Narrative Therapy and Community Work: a conference collection. (2000). Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
51. Prilleltensky, I. & Nelson, G. (2002). Doing Psychology Critically. Making a Difference in Diverse Settings. Palgrave: MacMillan.
52. Ray, P.H.& Anderson, S.R. (2000). The Cultural Creatives: How 50 million people are changing the world. Harmony Books.
53. Rosenau, P.M. (1992). Postmodernism and the Social Sciences. Princeton University Press, Princeton.
54. Russell, S. & Carey, M. (2004). Feminism, therapy and narrative ideas: Exploring some not so commonly asked questions. In Russell, S. & Carey, M. (2004). Narrative Therapy: Responding to Your Questions. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
55. Thomas, L. (2004). Poststructuralism and therapy – what’s it all about? In Russell, S. & Carey, M. (2004). Narrative Therapy: Responding to Your Questions. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
56. Turner, V.W. & Bruner, E.M. (Eds.) (2001, first edition 1986). The Anthropology of Experience. University of Illinois Press.
57. White, M. (2004). Narrative Practice and Exotic Lives: Resurrecting diversity in everyday life. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
58. White, M. & Epston, E. (1990). Narrative Means to Therapeutic Ends. NY: W.W.Norton.
59. Wingard, B. & Lester, J. (2001). Telling Our Stories in Ways That Make Us Stronger. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.

В этой статье описывается прием нарративной работы в группах и сообществах, выстроенный на основе метафоры приключения. Во время школьного выезда группа из 110 одиннадцатилетних детей была дважды ограблена. В помещения, где они ночевали, кто-то проник, были украдены вещи. Очень короткий временной период, выделенный для дебрифинга, был использован для того, чтобы познакомить детей с метафорой приключения и создать пространство для того, чтобы дети начали конструировать историю, где они были бы сильными, – в качестве альтернативы истории о беспомощности и виктимности, в которую они изначально оказались захвачены.

Несколько месяцев тому назад в организацию, где я работаю, позвонили и попросили провести дебрифинг после критической ситуации для 110 детей 11 лет, которые находились на школьном выезде, сопровождаемые несколькими учителями и немногочисленными родителями, помогавшими с организацией. Группа находилась в пансионате-кемпинге за пределами города. Там было несколько отдельных корпусов и общая столовая. Когда все дети и взрослые были на ужине первым вечером, кто-то проник в корпуса, и были украдены вещи. На второй вечер это произошло снова; кто-то заметил двоих мужчин, убегающих с территории лагеря. Двое учителей и двое родителей, помогавшие организовывать выездные мероприятия, погнались за ними, но не смогли их задержать. Была вызвана полиция; были наняты охранники, чтобы патрулировать территорию лагеря на всё оставшееся время до возвращения детей домой.

Встреча с учителями

Когда мою коллегу Кэт Хант и меня попросили провести дебрифинг, мы решили, что лучше всего будет поначалу пообщаться с учителями. Мы предполагали, что они-то как раз, возможно, в большей степени подверглись травме, нежели дети, потому что учителя чувствуют себя ответственными за ситуацию. Возможно, у них есть ощущение, что они каким-то образом подвели детей и их родителей, потому что не сделали чего-то, что могло бы помочь избежать этого инцидента. Хотя у нас есть определённые сомнения, касающиеся дебрифинга в стрессовых и критических ситуациях, а также связанной с этим возможной ретравматизации (Adler et al., 2008; Giddens, 2008), но так как нас наняли именно с целью проведения дебрифинга, мы постарались организовать его настолько бережно, насколько могли, позволяя людям описать и понять, что произошло, озвучить свои чувства, то, что их беспокоит, – и в то же самое время побуждая их поддерживать и успокаивать друг друга, давать друг другу понять, что они в сложившейся ситуации сделали лучшее из возможного. И тем не менее, мы старались делать это уважительно, учитывая «потребность в несколько иной вдумчивости» (McKenzie, 2010, стр.2).

Когда мы разговаривали с учителями, нас поразило, что практически все они больше всего были обеспокоены тем, что экскурсия, которая должна была быть самым лучшим, самым интересным моментом учебного года для детей – они на неё надеялись и ждали её в течение всего года, – оказалась безнадёжно испорченной. Учителя также сказали, что они очень обеспокоены благополучием детей; они рассказали, что видели в слезах тех детей, которые считались наиболее «крепкими». Учителя сказали, что детей беспокоила не утрата вещей как таковых, а ощущение утраты безопасности. Нас очень тронуло, насколько учителя заботятся о детях; также мы были очень обеспокоены тем, в какой степени некоторые из учителей считали себя виновными в происшедшем. Мы чувствовали, что нам действительно необходимо было потратить больше времени на работу с некоторыми из учителей, и мы предложили им такую возможность – связаться с нами и побеседовать индивидуально (по телефону или очно).

Метафора приключения

К тому моменту, когда мы закончили разговор с учителями, мы использовали практически всё время, которое было отведено на дебрифинг и детей, и учителей, и даже ещё немного. Водитель автобуса, который ждал группу, чтобы отвезти людей на следующее мероприятие, начал беспокоиться, что они опоздают; поэтому мы спросили, есть ли ещё какое-то время, чтобы встретиться и поработать с детьми. Ответственная за мероприятия учительница сказала, что единственно возможное время в расписании – сразу после ужина в тот же вечер; она разрешила нам использовать его для проведения общей встречи. Но времени «на все про все» у нас было только 45 минут, прежде чем дети пойдут на вечерние занятия. Расписание у детей было достаточно плотным, и учителя не хотели добавлять им дополнительных разочарований, заставляя пропускать какие-либо из намеченных мероприятий.

Обсуждая, каким образом провести вечернюю сессию, изначально мы чувствовали себя достаточно неуверенно; мы не знали, каким образом лучше всего двигаться, ведь у нас было так мало времени! Совершенно очевидно было, что поговорить со ста десятью детьми индивидуально не удастся. Мы и так уже потратили слишком много времени, применяя стандартную модель со взрослыми, хотя взрослых было, в принципе, очень мало по сравнению с тем, сколько было детей. Мы представили себе, что попытка провести то же самое со ста десятью детьми либо приведет к хаосу, либо не поможет нам чего-либо достичь, либо и то, и другое. Мы быстренько повертели в голове упражнение «Дерево жизни» как возможный альтернативный подход (Denborough, 2008; Ncube, 2006), но решили, что с таким количеством детей и в такое время мы всё равно не уложимся. Пытаться заставить сто десять детей рисовать на обёрточной бумаге – ни к чему, кроме хаоса, это привести не может. «Дерево жизни» обычно занимает целый день; мы никакую отдельную часть этой методики не смогли бы проделать за 45 минут. Вдобавок, у нас было ощущение, что эта методика, в общем-то, не очень подходит для данной ситуации. Наша задача была не в том, чтобы рассмотреть жизненную историю этих детей в ее целостности, а в том, чтобы вписать в неё один-единственный инцидент – так, чтобы он не привёл к негативным заключениям об идентичности (White, 2001).

Нам было нужно что-то такое, что помогло бы простроить опоры на ландшафте сознания, чтобы рассмотреть и осмыслить те события, которые произошли в течение недели (на ландшафте действия). Что-то, что помогло бы вывести на свет уникальные эпизоды (White & Epston, 1990), которые на настоящий момент могут оказаться не замеченными, и встроить их в историю, поддерживающую позитивные, а не негативные заключения об идентичности. После некоторого обсуждения мне вдруг пришло в голову, что одна из возможностей – предложить детям рассмотреть этот их выезд как приключение. Ведь, как сказали учителя, ребята весь год предвкушали эту неделю. Это соответствовало бы драматическим элементам сюжета фильма в жанре «action/adventure» – тут и полиция, и преступники, и охрана… В результате то, что иначе рассматривалось бы как «страшная история», могло бы быть пересочинено, переписано в терминах героизма и радостного возбуждения. Так как это была моя идея, Кэт сказала, что ей будет легче, если проводить эту беседу стану я, а она будет «на подхвате».

Встреча с детьми

Я начал свою речь вот так: «Я слышал, что вы ожидали этой недели целый год, предвкушали замечательное приключение. И по тому, что я слышал, это действительно превратилось в самое настоящее приключение, как по телевизору: были и «плохие парни», и «хорошие парни». Кто мне может рассказать про плохих парней?» Ребята ответили, перечислив разные подробности того, что произошло. Они сказали, что в их комнаты кто-то проник, что «плохих парней», кажется, было двое, и что некоторые из взрослых погнались за ними, но не смогли их поймать. Ребята предположили, что «плохие парни», должно быть, наблюдали за ними раньше и, возможно, продолжают наблюдать и сейчас. Еще они пришли к выводу, что преступники были не вооружены, потому что «иначе они бы напали». Это была потенциально страшная история, но она уже содержала в себе начало другой истории. В этой другой истории опыт психофизиологического напряжения, которое все испытывали, мог быть описан в терминах, скорее, радостного возбуждения, интереса, азарта, а не травмы.

Мы продолжили: «Когда вы смотрите какой-то приключенческий фильм или программу по телевизору, или с диска, или в кино, обычно истории рассказываются с точки зрения кого-то из персонажей – героя или героини. Эту историю, в которой вы оказались, вы переживаете с точки зрения одного персонажа – героя или героини. Герой или героиня – это вы. Вы наверняка понимаете, что героям фильмов, оказывающимся в разных ситуациях, временами бывает очень страшно. Вспомните сцену, когда герой или героиня висит на краю пропасти, зацепившись одним пальцем, а злодей уже готов наступить на этот палец… Как чувствует себя герой или героиня? Точно, в полном ужасе. Я предполагаю, что для вас какие-то моменты вот этого приключения тоже оказались довольно страшными. Кто готов нам рассказать о том, что было для вас довольно страшным?»

Ребята рассказали нам о своих страхах: что кто-то может ворваться в корпуса, когда они сами будут внутри; они представиляли себе, что нападающие будут гораздо крупнее их и потенциально опасны. Мы подумали об этих чувствах, проверили, может ли такое быть на самом деле, и предложили ребятам также поговорить о том, что их злит, – потому что иногда злодеи в кино делают что-то такое, отчего герой или героиня приключения ужасно злится. Больше всего ребята злились по поводу того, что у них украли вещи, а также их злило ощущение нарушения их пространства, когда кто-то в него ворвался. Мы поспрашивали, что они делали в ответ на эти чувства, и вывели их к переживанию активной вовлечённости и способности влиять на собственную жизнь. Мы позволили этой дискуссии продолжаться до тех пор, пока она не начала «ходить по кругу», повторяться. Мы поняли, что группа готова перейти к следующему аспекту истории.

«В какой-то момент герой или героиня должны заглянуть в себя и найти что-то похожее на мужество. Я не знаю, что вы знаете о том, что такое мужество, но это когда на самом деле вам очень страшно, вы в ужасе, но при этом вы знаете, что вам все-таки необходимо что-то делать. И хотя вы чувствуете себя испуганными, вы все равно продолжаете двигаться дальше и делать то, что должны. Я догадываюсь, что вы все здесь уже так и поступили, – потому что вы все здесь, никто не убежал, – и я вижу, что вы все нашли в себе это мужество».

Держаться друг друга, помогать друг другу

В результате мы смогли взглянуть на страх так, чтобы подчеркнуть сильные стороны и умения детей, вместе переписать то, что могло стать историей поражения, в историю победы. История поражения могла бы привести к соответствующим заключениям об идентичности, таким как «лузер» или «жертва». История победы приносит с собой заключения об идентичности, подчёркивающие жизнеспособность, стойкость и активную позицию. На этой стадии у нас был своего рода каркас подобной истории, но он нуждался в укреплении, а также нам также нужна была аудитория свидетелей (White, 2007). Очевидные кандидаты на роль свидетелей присутствовали вместе с нами в комнате – это были другие дети, учителя и родители. У нас было очень мало времени, чтобы всё это реализовать, но мы надеялись, что сможем, по крайней мере, начать процесс превращения этих людей в свидетелей историй друг для друга, в людей, которые будут поддерживать позитивные заключения об идентичности друг друга. Поэтому мы продолжили: «Вы также наверняка обращали внимание, что во многих приключениях «плохие парни» часто заканчивают тем, что предают друг друга, ссорятся и дерутся друг с другом, а хорошие парни, с другой стороны, держатся друг за друга и выручают друг друга. Поэтому я готов поспорить, что пока у вас здесь всё это происходило, вы друг друга выручали и поддерживали. Кто мне может рассказать о том, кто вам так или иначе помог в ходе этого приключения?»

Как вы догадываетесь, дети привели много примеров, каким образом их друзья им помогали, поддерживали их, не оставляли их в одиночестве, ободряли их; каким образом их учителя руководили ими и тем самым помогали им, не паниковали, выслушивали их и гнались за грабителями; каким образом полиция помогла им, приехав на территорию лагеря и сделав всё, что от них зависело, чтобы задержать преступников; каким образом охранники помогли им, патрулируя территорию лагеря. Мы позволили этому обсуждению длиться в течение некоторого времени, потому что оно позволяло детям обнаружить и совместно исследовать различные уникальные эпизоды, поддерживать друг друга в выстраивании для себя новых историй, в которых они были активными деятелями, а не пассивными жертвами. Но мы чувствовали, что необходимо что-то ещё. Новая история нуждалась в воплощении. Мы также обратили внимание на выражение облегчения на лицах некоторых учителей, когда дети говорили о том, как они хорошо справились, и мы надеялись, что это упражнение может также предложить взрослым возможность для определённого пересочинения. Поэтому мы сказали: «В конце приключения герои благодарят друг друга за то, какой вклад они внесли в решение задачи. Поэтому я прошу, чтобы вы все встали, пошли и нашли хотя бы одного человека, которого есть за что поблагодарить».

В течение нескольких минут царил полный хаос. Во всём зале дети обнимали друг друга, подбегали к учителям, другим взрослым, обнимали их, пожимали им руку (это, скорее всего, зависело от того, какие отношения сложились между конкретным учителем и конкретным ребёнком). Через некоторое время мы обратили внимание, что теперь и учителя подходят к детям и друг к другу. Все улыбались, смеялись, стоял оглушительный гвалт. Некоторые дети подошли к нам и обняли нас, некоторые подходили целыми группами и благодарили за проведение дебрифинга и пожимали нам руки. В комнате было очень много позитивных эмоций. В конце, когда у нас уже практически не осталось времени, мы попросили учительницу, ответственную за организацию лагеря, призвать детей к порядку. Мы сказали всем, как они нас поразили своим мужеством, своей силой, своей дружбой и способностью заботиться друг о друге.

Создание пространства для различных смыслов и отслеживание результатов

Мы надеялись, что на этой стадии большинство детей как следует включится в построение новой истории, что в дальнейшем они продолжат её расширять и развивать в общении друг с другом. Однако мы также осознавали, что в комнате было много отдельных личностей, и у каждой из них была своя личная история, и что мы попытались предложить единую для всех систему опор людям, у которых могли быть совершенно разные стартовые точки. Поэтому, подводя итоги, мы подчеркнули как и новую совместно выстраиваемую историю, но также мы попытались создать пространство для различных вариаций, возможно, необходимых детям, у которых метафора тема приключения не вызвала существенного резонанса.

Поэтому мы закончили это мероприятие, сказав: «Для большинства из вас эта неделя в ваших воспоминаниях станет приключением, в котором были радостные моменты и страшные моменты. Это будет интересное время, которое можно будет потом воспоминать, и отличная история, которую можно будет рассказывать друзьям. Но если кто-то из вас почувствует, что ему необходимо обсудить какие-либо аспекты этого приключения или этой недели дополнительно, мы будем очень рады поговорить с вами индивидуально, если у вас есть время, прежде чем вы отправитесь в вашу следующую поездку. Когда вы вернётесь домой, если вы будете чувствовать, что вам по тем или иным причинам нужно поговорить об этом, мы очень советуем вам обратиться к вашему школьному психологу. Для этого он, собственно, и нужен».

Учительница, отвечавшая за организацию лагеря, спонтанно приняла решение попросить детей рассказать нам о всяческих разных и интересных занятиях, которые у них были в течение недели, о том, что им понравилось, и после этого они отправились на следующее мероприятие.

Результаты

Изменение настроения в комнате к концу этой беседы, если сравнивать с началом, было совершенно ощутимо. Суть нашей стратегии состояла в простраивании опор для ситуации, в которой у детей появится возможность заменить доминирующую историю (White & Epston, 1990), где им, судя по их первым комментариям, отводилась роль жертв, – новой историей, «отсутствовавшей, но подразумевавшейся» (White, 2000) в старой. В этой новой истории им отводилась другая роль – роль сильных, а не бессильных. Вторичной целью было подобным же образом простроить изменение ролей для некоторых учителей, так как мы замечали, что некоторые учителя видели себя в роли предавших доверие родителей: родители доверили им благополучие детей, а учителя не справились. При этом мы старались создать пространство, чтобы учителя тоже могли увидеть себя в роли сильных, а не бессильных. Все учителя, с которыми мы поговорили в конце этого мероприятия, были в хорошем настроении, говорили с нами с большой теплотой, и это дало нам надежду, что, возможно, нам удалось достичь своих целей, хотя бы до определённой степени. Мы верим, что благодарности, рукопожатия и объятия, с которыми к ним подходили дети, очень много сделали для исцеления последствий дистресса, пережитого учителями.

Это убеждение было подкреплено фактами: мы перезвонили учительнице, которая отвечала за выезд, через пару недель, и она сказала, что у всех детей всё в порядке, все счастливы, рады. Она сообщила нам, что все дети очень много говорили о том, как здорово прошёл дебрифинг, как они все ценили возможность поблагодарить друг друга. Они говорили об этом так же часто, как и о событиях недели, приведших к необходимости дебрифинга. Учительница рассказала нам, что у всех учителей всё в порядке. В целом этот телефонный разговор успокоил меня; я удостоверился, что мы достигли определённого успеха в обеспечении системы опор, чтобы большинство людей, вовлечённых в ситуацию, смогли заменить историю о безнадёжно испорченном выезде историей о выезде как приключении. Прежняя доминирующая история могла бы изолировать учителей и детей, отделить их друг от друга и «запереть» в чувствах неадекватности, беспомощности и сожаления. Проведенная нами беседа стала чем-то, что поможем им сделаться ближе, объединит их узами дружбы, благодарности и солидарности. Создание и рассказывание историй – это групповая работа, и её первичная функция – создание сообщества.

Нарративная практика или стратегическое вмешательство?

В контексте этой работы мы раздумывали о том, может ли эта работа быть лучше понята как стратегическое вмешательство-рефрейминг, а не прием в рамках нарративной практики? Чтобы утверждать, что эта работа основана на нарративной практике, могли ли мы искать больше уникальных эпизодов, задавая вопросы непосредственно детям и учителям, а не вводя самостоятельно метафору приключения? Возможно, в идеале это было бы лучше и в большей степени соотносилось бы с уважительной ориентацией, столь характерной для нарративной практики. Однако мы были абсолютно уверены, что это заняло бы гораздо больше времени, чем нас было; у нас были, в первую очередь, достаточно прагматические резоны, чтобы занять более активную и директивную позицию и ввести метафору приключения. И тем не менее, мы всё равно верим, что эту работу лучше всего описывать как нарративную, а не как стратегическое вмешательство-рефрейминг. Позвольте объяснить.

Нарративная практика подразумевает простраивание опор (scaffolding), чтобы люди смогли обнаружить имплицитно существующие связи между игнорируемыми аспектами своего опыта и важными для них ценностями, чтобы выстроить придающую им сил историю, которая в большей степени соответствует их личным предпочтениям, нежели проблемно насыщенная история. Ключевой вопрос – что может, а что не может быть подходящей системой опор? Мы использовали тему «Что обычно происходит в приключенческих историях?» как эффективный способ простраивания необходимых опор для большого количества людей в короткий промежуток времени. Нарративные практики довольно часто вводят в свою работу те или иные метафоры, особенно при работу с группами людей. Это не новость. Два распространённых примера – это «Дерево жизни» (Ncube, 2006) и «Команда жизни» (Denborough, 2008), в которых оба автора вводят метафору (соответственно, дерева или спортивной команды), но при этом позволяют отдельным людям насыщать эту метафору своими личными конструктами, в результате чего у каждого человека укрепляется чувство авторства, способности влиять на свою собственную жизнь. Мы рассматриваем описанный здесь прием как часть той же самой традиции.

Мы также считаем, что данный прием можно адаптировать к другим ситуациям, и нам было бы интересно услышать, в каких еще обстоятельствах его возможно использовать. Ситуация дебрифинга в стрессовых и критических ситуациях просто требует нарративных подходов, так как она включает в себя исследование ряда событий и их смыслов для людей. События и связанные с ними смыслы являются тем, из чего сделаны истории, поэтому было бы разумно сказать, что любая форма дебрифинга в стрессовых и критических ситуациях включает в себя работу с историями, с нарративами. Огромное количество существующей литературы по работе с посттравматическим стрессовым расстройством, без сомнения, указывает нам, что «критические события» могут приводить людей к негативным заключениям об идентичности. Поэтому было бы разумно предположить, что одна из имплицитных целей дебрифинга в стрессовых и критических ситуациях должна состоять в создании истории, позволяющей избежать негативных заключений об идентичности. Мы предполагаем, что метафора приключения может быть для этого очень полезной.

Литература

Adler, A. B., Litz, B. T., Castro, C. A., Suvak, M., Thomas, J. L., Burrell, L., McGurk, D., Wright, K. M., & Bliese, P. D. (2008). A group randomized trial of critical incident stress debriefing provided to U.S. peacekeepers. Journal of Traumatic Stress, 21(3), 253–263. doi:10.1002/jts.20342

Denborough, D. (2008). Collective narrative practice: Responding to individuals, groups, and communities who have experienced trauma. Adelaide, Australia: Dulwich Centre Publications.

Giddens, J. B. (2008). Critical incident stress debriefing/psychological debriefing: A critical review of the literature (Psy.D. dissertation). Retrieved from Dissertations & Theses: Full Text.(Publication No. AAT 3314112).

McKenzie, W. (2010). Ideas and questions for critical incident work. Explorations: An EJournal of Narrative Practice, (1), 34–42.

Ncube, N. (2006). The Tree of Life Project: Using narrative ideas in work with vulnerable children in Southern Africa. The International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (1), 3–16.

White, M. (2000). Re‐engaging with history: The absent but implicit. In M. White, Reflections on narrative practice: Essays and interviews (pp. 35–58). Adelaide, Australia: Dulwich Centre Publications.

White, M. (2001). Narrative practice and the unpacking of identity conclusions. Gecko: A Journal of Deconstruction and Narrative Ideas in Therapeutic Practice, (1), 28–55.

White, M. (2007). Maps of narrative practice. New York, NY: W. W. Norton.

White, M., & Epston, D. (1990). Narrative means to therapeutic ends. New York, NY: W. W. Norton.

Разработан Дэвидом Денборо (Институт работы с сообществами при Далвич-центре) в сотрудничестве с Максудой Бегум (фонд Протибхонди, Бангладеш)

Оригинал опубликован в третьем номере Международного журнала нарративной терапии и работы с сообществами за 2007 г., стр. 17-20. http://www.narrativetherapylibrary.com/catalog_details.asp?ID=260

перевод Дарьи Кутузовой

некоторые соображения о том, как не причинить вреда при помощи этого материала

Этот опросник разработан в качестве дополнительного инструмента для первичного приема. В нем учитывается особый опыт матерей, дети которых имеют различные нарушения развития. Этот опросник для первичного приема служит двум целям: во-первых, он позволяет психологу узнать об особых умениях и знаниях матерей и детей, – умениях, которые в дальнейшем могут стать фокусом для терапевтических бесед. Во-вторых, опросник структурирован таким образом, чтобы матери могли войти в соприкосновение со своими собственными умениями и знаниями и дать психологу возможность откликаться на их рассказ полезным, исцеляющим образом.

Для использования при работе с отдельными людьми

Этот опросник может быть использован для работы с отдельными людьми в контексте «психодиагностики», его можно использовать до или после медицинского и психологического обследования ребенка.

Для использования в группах

Этот опросник может также использоваться в группах, то, каким образом это можно сделать, объясняется в конце данного документа.

Опросник

I. История заботы

Встречаясь с матерями особых детей, мы часто слышим о том, каким образом они пытались обеспечить уход и помощь своему ребенку. Как правило, до того как люди обращаются к нам, у них уже есть история заботы о ребенке, ухода за ним и попыток найти помощь. И все же иногда эта история недостаточно хорошо известна; нам будет полезно узнать больше об этой истории заботы.

• • Когда впервые вы стали думать, что ваш ребенок отличается от других детей?
  • Каким образом вы попытались откликнуться на это знание?
  • Какие шаги вы уже предприняли, прежде чем обратиться сюда?
  • Почему вы решили предпринять эти шаги?
  • Были ли какие-то сложности на этом пути? Если да то, что помогало вам не сдаваться, продолжать искать помощь? Почему это было для вас так важно?
  • Как вам кажется, что говорит о вас как о человеке то, что вы предприняли все эти шаги?
  • Что это говорит о вашей любви к ребенку, вашей ответственности перед ним?
  • Кто меньше всех удивился бы, узнав, что вы так любите своего ребенка и так заботитесь о нем?
  • Если бы этот человек присутствовал здесь, что он(а) мог(ла) бы рассказать об истории заботы?

II. Текущие акты заботы

Именно матери часто несут ответственность за уход за ребенком, у которого есть инвалидность, и они реализуют этот уход очень по-разному. Различные способы заботы, осуществляемые матерями, часто недостаточно хорошо известны. Нам хотелось бы узнать больше о том, каким образом вы сейчас заботитесь о своем ребенке.

Физически:

• Есть ли какие-то способы, каким образом вы осуществляете уход, реализуете заботу, поддержку, помощь ребенку физически? Касается ли это пищи, ее приема, обеспечения крова, тепла и т.д.?

Эмоционально:

• Есть ли какие-то способы, которыми вы оказываете ребенку помощь и поддержку эмоционально?
  Когда ваш ребенок расстроен, как вы реагируете?

В отношениях с другими людьми:

• Каким образом вы поддерживаете ребенка, помогаете ему, заботитесь о нем, когда он вступает в отношения с другими людьми, или когда он поддерживает отношения с другими людьми – братьями, сестрами, друзьями, другими членами семьи?

Помощь других людей в уходе за ребенком:

• Есть ли какие-то другие люди, которое помогают вам ухаживать за ребенком?
  Если да, то кто это?
  Как вам кажется, почему они помогают вам ухаживать за ребенком?
  Что они ценят в вас и в вашем ребенке?

История этих навыков:

• Похоже, что вы ухаживаете за вашим ребенком очень по-разному. Как вы научились так ухаживать за ним?
  Кто научил вас этому? У кого вы научились заботе?
  Что этот человек сказал бы о том, каким образом вы используете эти умения, чтобы заботиться о вашем ребенке?

III. Действия в ответ на обвинение и стигму

Действия в ответ на обвинение

Очень часто бывает так, что в любых трудностях в семье обвиняют мать. Разговаривая с другими матерями, мы обнаружили, что это обвинение иногда может очень сильно усложнять жизнь [психолог здесь может рассказать историю о том, какие рассказы слышал от других матерей, чтобы можно было таким образом подвести разговор к нижеследующим вопросам]:

• • Является ли обвинение частью вашей жизни?
  • Как обвинение влияет на вашу жизнь, на то, как вы думаете о самой себе?
  • Как обвинение влияет на ваши отношения с другими членами семьи?
  • Как обвинение влияет на ваши отношения с ребенком? Как обвинение влияет на жизнь вашего ребенка?
  • Когда обвинение обладает наибольшей силой?
  • Когда оно причиняет больше всего вреда?
  • Бывают ли моменты, когда обвинение не настолько могущественно?
  • Есть ли какие-то люди, друзья, родственники, которые не поддерживают обвинение?
  • Кто больше всего поддерживает вас?
  • Почему, как вам кажется, они вас поддерживают?
  • Что они ценят в вас? Почему они заботятся о вас? Почему они любят вас?
  • Нашли ли вы какие-то способы справляться с обвинением?
  • В ситуациях, когда обвинение присутствует, каким образом вы защищаете себя?

Действия в ответ на стигму

Очень часто с инвалидностью связана существенная стигматизация. Люди зачастую боятся тех, у кого есть инвалидность, или проявляют к ним неприязнь. Когда мы разговариваем с другими матерями, мы часто слышим, что эта стигма зачастую может очень существенно усложнять жизнь [Здесь психолог может рассказать историю о том, какие рассказы она слышала от других матерей, чтобы подвести разговор к нижеследующим вопросам]:

• • Является ли стигма частью вашей жизни?
  • Как стигма влияет на вашу жизнь, на то, что вы думаете о самой себе?
  • Как стигма влияет на ваши отношения с другими членами семьи?
  • Как стигма влияет на ваши отношения с ребенком?
  • Как стигма влияет на жизнь вашего ребенка?
  • В каких обстоятельствах стигма оказывается наиболее могущественной?
  • Когда она причиняет больше всего вреда?
  • Бывают ли моменты, когда стигма не настолько могущественна?
  • Есть ли какие-то люди, друзья, родственники, которые не поддерживают стигму?
  • Кто больше всего поддерживает вас?
  • Почему как вам кажется, они вас поддерживают?
  • Что они ценят в вас? Почему они любят вас и вашего ребенка, заботятся о вас?
  • Может быть, вы обнаружили какие-то способы противодействовать стигме, справляться с ней?
  • Когда стигма присутствует в вашей жизни, существуют ли какие-то способы, которыми вы защищаете себя и вашего ребенка?

IV. Вопросы к ребенку

Примечания для психолога об этом разделе

Нижеследующие вопросы обращены к ребенку. Они сформулированы таким образом, чтобы предоставить психологу какую-то потенциально полезную в дальнейшем информацию. Они также нужны для того, чтобы мама могла услышать, что важно для ребенка. Хотя эти вопросы обращены к ребенку, мама может помочь ему ответить на них – и очень хорошо, если мама это делает, особенно в ситуации, когда ребенку было бы сложно отвечать самостоятельно.

• • В какие моменты ты чувствуешь себя наиболее счастливым?
  • Можешь ли ты рассказать мне историю о каком-то счастливом моменте?
  • Что тебе больше всего нравится делать?
  • Почему тебе больше всего нравится делать именно это?
  • О чем ты думаешь, когда ты занят этим делом?
  • Каковы самые дорогие для тебя люди в жизни?
  • Почему они тебе так дороги?
  • Есть ли люди, которые заботятся о тебе, которые присматривают за тобой, поддерживают тебя? Кто это?
  • Как они заботятся о тебе?
  • Это хорошо? Почему?
  • Если какие-то моменты, когда ты пытаешься быть добрым и заботливым по отношению к другим?
  • Каким образом ты пытаешься это сделать? Почему ты пытаешься это сделать?
  • Есть ли у тебя какие-то любимые игрушки или игры? Что тебе в них нравится?

V. Отклик

Когда интервью завершено, важно, чтобы мать и ребенок получили тот или иной отклик на свой рассказ. Они поделились с вами очень личными историями, и важно, чтобы они получили признание этих историй и отклик, способствующий исцелению.

При индивидуальной работе

В ситуациях, когда работа ведется с мамой и ребенком, а не в группе, отклик может дать психолог. Этот отклик может основываться на следующих вопросах:

• Когда вы слушали, что рассказывает мама, какие ее слова больше всего привлекли ваше внимание, запустили работу вашего воображения?
• Когда вы слушали рассказ матери, какие образы, связанные с ее жизнью или миром в целом представали перед вашим внутренним взором? Что вы представляли себе?
• Что слова матери сказали вам о том, что она отстаивает в жизни, какие у нее ценности, верования, убеждения, мечты, надежды, добровольно взятые на себя обязательства?
• Почему именно это для вас было наиболее важным? Что в вашей жизни есть такого, что могло бы объяснить, почему именно это привлекло ваше внимание, затронуло для вас какую-то струну?
• Куда вас ведет слушание этих историй? О чем это заставляет вас задуматься? Что меняет для вас? Как это может повлиять на работу с другими матерями?

Когда психолог дает короткий отклик матери и ребенку, основываясь на этих вопросах, это может обеспечить целительное признание умений, знаний и рассказанных историй.

При работе в группе

При работе в группе психолог может проинтервьюировать одну маму, используя этот опросник, в то время как другие слушают. В конце этого интервью психолог поворачивается к другим женщинам и задает им вышеперечисленные 4 вопроса.

У каждого из членов группы есть возможность ответить на эти вопросы; каждый член группы может сосредоточиться на каком-то особом аспекте истории, которую они услышали от рассказчицы. Эти отклики от других матерей могут обеспечить целительное признание умений, знаний и историй той матери, которая была в центре интервью.

В Бангладеш, где я живу и работаю, психологическое консультирование до сих пор внове. Однако как и в других культурах, когда люди сталкиваются со стрессом или внезапной травмой, они могут утратить контакт со своим чувством себя, со своими способностями, желаниями и жизненными ценностями. Я очень хочу внести посильный вклад в нахождение и создание подходящих к нашей культуре способов помощи людям.

Я работаю в клинике Шишу Бикаш, в центре развития детей при Бангладешском фонде Протибхонди («протибхонди» – по-бенгальски «инвалиды») [1]. По большей части мы имеем дело с детьми, имеющими нарушение интеллектуального развития или так называемую «умственную отсталость». И дети, и родители, которые обращаются ко мне, достаточно часто испытывают стресс, тревогу, депрессию. Однако я обнаружила, что нарративный подход дает нам ощущение творческой энергии, которая может сыграть жизненно важную роль в уменьшении дискомфорта, испытываемого людьми по отношению к собственной жизни. В данной статье я предлагаю вариант нарративной беседы для работы с детьми с инвалидностью и их матерями.

Инвалидность в жизни детей оказывает существенное влияние не только на самих детей, но также на всю семью (Beresford, 1994; Mc Conachie, 1991). Когда родители впервые обнаруживают, что у их ребенка – инвалидность, они испытывают замешательство и впадают в состояние шока. Многие родители восклицают: «Такое не может произойти со мной!», «Что я сделала, чтобы заслужить это?» Гнев и стыд, так же, как и более широкое социальное неодобрение, могут вызвать у родителей чувство беспомощности. Они могут спрашивать себя: «Это меня Бог наказывает за то, что я сделала что-то не так?» Некоторые родители даже говорили мне о том, что втайне желали смерти – ребенку или себе. В подобном контексте очень легко представить себе, что жизнь детей с инвалидностью и их родителей, обращающихся ко мне за консультацией, часто оказывается проблемно насыщенной.

Когда наш центр только открылся, он был ориентирован на лечение или сопровождение инвалидностей, расстройств и дисфункций. В подобном контексте идея консультирования была более чем нова, она просто противоречила всей парадигме нашего центра. Принимая во внимание, что фокус в основном сосредотачивался на том, что с людьми не так, я хотела найти способ работы, который бы уважал, принимал, признавал альтернативные заявления людей об идентичности и способностях. Я также хотела проявить уважение к отношениям и связям, сложившимся в семьях, в контексте, который зачастую предлагал людям не уважать друг друга. С этой целью я пригласила Шерил Уайт, Маргарет Райан и Дэвида Денборо из Института работы с сообществами при Далвич-центре приехать в Бангладеш и посетить нашу клинику. После этого визита и наших бесед Дэвид Денборо разработал альтернативную форму опросника-анкеты, который семьи заполняют при обращении в клинику. Я уже некоторое время использую этот альтернативный опросник-анкету первичного приема в своей работе, и в данной статье я бы хотела описать влияние этих вопросов на беседы с матерями и детьми.

Анкеты первичного приема

Стандартные анкеты первичного приема, как правило, содержат в себе набор вопросов об истории проблемы, анамнезе, семейной истории, истории развития, способностях передвижения, развития речи и коммуникации, социализации, внешнем виде клиентов, особенностях восприятия, содержании мыслей, умственных и эмоциональных состояниях. Предположение, лежащее в основе этих опросников состоит в том, что как только некто, находящийся в экспертной позиции, соберет эти данные, сможет начаться лечение.

С нарративной точки зрения я осознаю, что до того, как люди обращаются за помощью, они практически всегда уже совершили достаточно много попыток ограничить влияние проблемы на свою жизнь и отношения. Соответственно, альтернативный опросник первичного приема, который мы разработали, основывается не на понятиях экспертного знания, но на ценностях любопытства, уважения и прозрачности. И в силу того, что вопросы предлагают людям рассказать об их собственных знаниях, умениях и способностях, этот опросник сам по себе оказался достаточно мощным средством исцеления.

Хотя официально он называется «опросник первичного приема», использоваться он может в любой момент. Мы называем его «дополнительным опросником», и это значит, что его можно использовать до или после привычных медицинских или психологических обследований. Таким образом, этот опросник дает нам определенную гибкость, которая была бы недоступна, если бы мы считали, что только какие-то конкретные виды информации или данных должны собираться в четко определенное время.

У этого опросника две основные цели: во-первых, он позволяет психологу узнать об особых умениях и знаниях матерей и детей, – умениях, которые могут стать фокусом дальнейших терапевтических бесед. Вопросы открывают доступ к богатству материала, который может обеспечить множество точек входа в развитие подчиненных историй. Во-вторых, опросник помогает выстраивать опору для бесед, на которые психологи могут далее давать отклик, основываясь на «карте работы с внешними свидетелями» (Russell & Carey, 2003).

Опросник используется как на индивидуальных встречах, так и при работе с группами. Мы организуем группы, чтобы собрать вместе матерей, которые чувствуют себя особенно беспомощными перед лицом инвалидности своих детей. Обычно в группах по 10 матерей, группы встречаются дважды в неделю. Помимо культурно-приемлемых занятий, таких, как медитация, я провожу групповую дискуссию и использую для этого вопросы, основывающиеся на альтернативном опроснике первичного приема.

История заботы и любви: сосредоточимся на умениях и знаниях

На встречах с матерями мы очень часто слышим о каких-то значимых шагах, которые они предприняли, чтобы обеспечить уход и помощь для своего ребенка. До того как люди обращаются к нам, в их жизни всегда есть история об уходе за ребенком, о заботе о нем, а также о попытках организовать помощь для него. Однако в некоторых случаях эта история находится в тени доминирующей истории об инвалидности.

Первая часть опросника («История заботы») и вторая часть («Текущие акты заботы») опираются на экстернализующие беседы и беседы восстановления участия (см.Morgan, 2000), чтобы вызвать к жизни рассказы об истории любви и заботы в жизни матерей, с которыми мы работаем. Вот какие это вопросы:

• • Когда впервые вы стали думать, что ваш ребенок отличается от других детей?
  • Каким образом вы попытались откликнуться на это знание?
  • Какие шаги вы уже предприняли, прежде чем обратиться сюда?
  • Почему вы решили предпринять эти шаги?
  • Были ли какие-то сложности на этом пути? Если да то, что помогало вам не сдаваться, продолжать искать помощь? Почему это было для вас так важно?
  • Как вам кажется, что говорит о вас как о человеке – то, что вы предприняли все эти шаги?
  • Что это говорит о вашей любви к ребенку, вашей ответственности перед ним?
  • Кто меньше всех удивился бы, узнав, что вы так любите своего ребенка и так заботитесь о нем?
  • Если бы этот человек присутствовал здесь, что он(а) мог(ла) бы рассказать об истории заботы?

Эти вопросы представляют собой очень яркий контраст по сравнению с зачастую оценочными вопросами, входящими в состав стандартных опросников первичного приема, когда мы работаем с инвалидностью. Эти вопросы не сосредотачиваются на дисфункции, инвалидности и недееспособности, но подчеркивают ценность действий людей в свете инвалидности. Таким образом, вопросы тут же открывают пространство для «двойного описания» инвалидности, ее «описания с обеих сторон».

Рассказ матери Санджу

Ценность этих вопросов может быть рассмотрена в нижеследующем описании, данном матерью девочки по имени Санджу.

Санджу отставала в развитии, ходила она с трудом, и к 4 годам еще не говорила. У нее не было представлений об отношениях, о том, как объекты соотносятся друг с другом в пространстве, не развивались понятия и в других когнитивных сферах. Прежде чем обратиться за профессиональным диагнозом моя семья перепробовала все другие способы лечения, в частности, грязевые массажи, масляные массажи, медальоны (родители, которые верят в сверхъестественные силы, иногда вешают на своего ребенка ниточки, браслеты, медальоны, в надежде, что это исцелит ребенка от инвалидности). Несмотря на все обещания исцеления, ничего не сработало. К этому времени мы очень сильно страдали – как душевно, так и финансово.

По мере того как Санджу росла, она становилась беспокойной и агрессивной. Она не умела самостоятельно есть, не умела ходить в туалет и одеваться, ей не нравилось оставаться дома; если ее оставляли в замкнутом пространстве, она вопила. Но в школу ее никто не брал. Это всё меня очень расстраивало, я чувствовала себя беспомощной и боялась всего. Я испытывала такой стресс и такое отчаяние, что иногда не заботилась о Санджу, не удовлетворяла ее потребности.

Однако она однажды вдруг сказала: «Мама». Я подхватила ее на руки, побежала к остальным родственникам и попросила Санджу позвать меня снова, и она снова сказала «мама», – я была так рада, мое счастье не знало границ. Я всем показывала мою девочку и просила ее снова и снова называть меня «мамой». Все мои друзья и родственники ободряли меня, и я решила больше делать для того, чтобы развить речь и способности общения моей дочери.

План мой заключался в том, чтобы не слишком «давить» на Санджу, не слишком беспокоить ее, потому что я знаю, что если я чересчур беспокоюсь, это может вызвать более серьезные проблемы; я знаю, что я должна быть с ней терпеливой. Я следовала этому, даже когда она устраивала истерики; я напоминала себе, какой путь она уже прошла. Санджу теперь умеет бегать, очень много двигается и швыряет вещи. Когда мы демонстрируем свою любовь и заботу, – это творческий способ общаться с детьми, воспитывать детей, у которых такие особые потребности.

У нас было много других сложностей, которые мы преодолевали на этом длинном пути. Мне пришлось справляться со многими неверными, ложными убеждениями и предрассудками. Помимо всего прочего, меня обвиняли за то, что я родила особого ребенка. Однако любовь и забота, связанная с материнством, поддерживает меня в моей настойчивости, в том, что я обращаюсь за помощью. Мне важно помнить, что я всегда люблю свою дочь, всегда ее любила и всегда о ней заботилась, даже тогда, когда обстоятельства складывались для нас очень тяжело.

Очень легко забыть все, что я сделала, чтобы ободрять и поддерживать дочь, чтобы помогать ей говорить, есть, ходить в туалет, одеваться, общаться. Мои усилия очень часто оказывались стерты умственной отсталостью, и я теряла надежду, становилась депрессивной, отчаивалась, становилась подавленной. Для меня важно помнить о обо всем, что я делала, о обо всем, чего она достигла, несмотря на подобные сложности.

Моя бабушка меньше всего удивилась бы, узнав, что я так люблю свою дочь и так забочусь о ней. Если бы она могла быть сейчас с нами, она выразила бы очень глубокое признание и уважение ко мне за то, что так люблю эту особенную маленькую девочку, которая сталкивается со всеми сложностями, связанными с инвалидностью, и так забочусь о ней. Мне кажется, что моя бабушка очень много бы сказала о могуществе и силе любви и заботы, которые дали мне столько энергии, чтобы продолжать эту тяжелую работу – усердно заботиться о моей дочери.

Действия в ответ на обвинение: история Райны

Обвинение и стигматизация – это достаточно частый опыт, с которым сталкиваются женщины в Бангладеш, дети которых – инвалиды. Третья часть опросника первичного приема содержит экстернализующие вопросы об обвинении и стигме. Эти вопросы очень полезны в том, чтобы отделить матерей от негативных заключений о самих себе, к которым они могут придти под воздействием обвинений со стороны других людей. Вот как Райна объяснила, каким образом на нее воздействует обвинение:

Я была очень хорошей студенткой. Когда я закончила учебу, я стала работать в правительстве Бангладеш. Однако мои родственники со стороны мужа выражали свой гнев на то, что мой ребенок-инвалид, за счет обвинения меня. Согласно их словам, именно и исключительно я была виновата в том, что мой ребенок – аутист. По их мнению, моя дочка стала аутисткой потому, что я была ориентирована на карьеру и из-за работы во время беременности много раз переезжала.

Когда я узнала об инвалидности моего ребенка, меня как будто бросили в бескрайнее, бесконечно глубокое море, и когда я была там, я не знала, что умею плавать, я не умела плавать. Каждый день я чувствовала, что тону, и это очень сильно повлияло на мои отношения, на мои собственные способности. Но однажды у меня возникло ощущение, что я вижу свет. Я не знаю, откуда приходил этот свет, но я знала, что он связан с заботой о моей дочери, и это очень сильно перекликалось с моей верой, с моими религиозными убеждениями. Я считаю, что когда мы заботимся о ребенке с инвалидностью, это радует Бога.

Специалисты сказали мне, что у моей дочери проблемы, – в частности, что она не может выстраивать отношения с другими людьми, у нее «сложности с интеграцией», и что у нее есть проявления проблемного поведения. Однако я очень серьезно настраивалась на то, чтобы не разочаровываться. Мои родители души не чаяли в своей внучке, и я беспокоилась о том, что с ними случится, если я буду все время находиться в этой яме отчаяния.

Поэтому я решила что-то сделать с этим аутизмом, как-то научиться жить с ним. Я разговариваю, играю, гуляю с дочерью, как и раньше, ее место в семье осталось прежним. Когда я решила что-то с этим делать, когда я решила справляться – это придало мне надежду, я чувствую спокойствие, как на работе, так и в семье.

Действия в ответ на стигму: история Амины

Амину выдали замуж, когда ей было 16 лет. Она единственный человек, который занимается всей работой по хозяйству в расширенной семье; живет она в доме свекров. В два с половиной года ее сын Ли начал исследовать мир, но так как он почти не видит, он часто случайно ломал вещи.

Бабушка Ли очень сильно сердилась и на Ли, и на Амину, и сказала, что Ли станет «слепым безумцем». Представления о «слепом безумце» в бангладешской культуре означает человека, который слеп и при этом обладает опасными силами, опасным могуществом. Это понятие может быть очень стигматизирующим, и когда бабушка Ли стала распространять этот ярлык, рассказывая об этом всем сельчанам, это стало для Амины очень мощным травмирующим переживанием. Родственники и соседи стали бояться маленького ребенка и отвергали и Ли, и Амину. Когда мама с сыном выходили на улицу, дети швыряли в них камни и кричали «слепой безумец, слепой безумец».

Когда Амина рассказывала свою историю, ее глаза были полны слез, однако в ее рассказе были ниточки сопротивления этой стигматизации. И вскоре я узнала, что иногда у стигмы нет власти над Аминой и над ее отношениями с Ли. Также я узнала, что муж Амины заступался за нее и стоял рядом с ней, защищая ее от стигматизации, хотя это могло вызвать сложности в его отношениях с родителями.

После отклика внешних свидетелей, осуществленного другими матерями в группе (Russell & Carey, 2003), Амина сказала, что ей было важно выразить свою позицию по отношению к этим проблемам. Она отправилась домой и очень четко заявила своей свекрови, что слабое зрение Ли не должно быть поводом для подобной стигматизации. Амина и ее муж также решили срочно обратиться за профессиональной помощью, чтобы можно было что-то сделать с плохим зрением Ли. Совершив эти шаги, которые Амина обозначила как нечто новое и «ассертивное», помогающее постоять за себя, она обнаружила, что ее друзья и родственники снова стали заботиться о ней, поддерживать ее, а семья мужа относиться к ней с большим уважением.

Работа с учащимися, имеющими церебральный паралич

Помимо групп для матерей наш центр также проводит группы для учащихся, у которых церебральный паралич. Эти группы проводятся с опорой на нарративные идеи и убеждения. В группу входят 15 учащихся, которые встречаются раз в неделю на полтора часа и беседуют о множестве аспектов своей жизни, учебы и «иных способностей».

Группа разнообразна, у учащихся в различной степени нарушена речь, моторные навыки и умственные способности. Однако у всех церебральный паралич, они все очень немного могут сделать, чтобы ухаживать за собой, и большинству постоянно нужен помощник. Некоторые учащиеся вообще не могут говорить, у большинства сложности с обучением в школе. У большинства есть задержки и нарушения моторных функций – от умеренных до тяжелых (крупные движения, жестикуляция, поза, мелкая моторика руки, хватание), задержки в развитии когнитивных умений (логическое, математическое мышление, обработка информации), в развитии речи и коммуникации (вербальные и языковые умения, навыки письма), а также в способности общаться с другими людьми.

Однако, опираясь на определенные концепции и теории учения, я считаю, что у каждого из учащихся свой стиль учения, и вместо того чтобы сравнивать различия учащихся, мы можем сосредоточиться на том, какие шаги они уже предприняли и чего уже достигли. В этом контексте у всех учащихся есть какие-то умения: мышление, представление, запоминание, счет и обобщение.

Разговоры о способностях, ценностях, связях и отношениях

В начале группы я стремлюсь, чтобы меня воспринимали, как человека способного перестраиваться, терпеливого, с улыбкой на лице. Я вовлекаю учащихся в экстернализующую беседу о проблемах, с которыми они сталкиваются в жизни – в основном, касающихся повседневных жизненных действий (еды, посещения туалета, одевания), чтения, письма, общения, говорения, пребывания в обществе других людей. Я также спрашиваю их об альтернативных историях их жизни, об умениях и знаниях. Одна из наиболее распространенных доминирующих историй – это история о том, что у них нет физических сил, что они физически слабые; альтернативная история – это история о том, что они вдумчивые.

• Вот некоторые из вопросов, которые я задаю группе:
  В какие моменты вы чувствуете себя наиболее счастливыми?
  Каковы самые драгоценные для вас люди в вашей жизни?
  Что вы больше всего любите делать?
  Что за люди заботятся о вас?
  Как они заботятся о вас?
  Как вы относитесь к этому? Почему?

Учащиеся сказали мне, что им нравится ходить в школу, им особенно нравится общаться друг с другом, играть вместе, учиться, участвовать в разных кружках. Именно мама чаще всего приводит их в школу и остается во время уроков, в других случаях иногда учащихся приводит бабушка или тетя. Они сказали мне, что им нравится оставаться рядом с мамой, бабушкой или тетей, даже когда они на уроках.

Приведу краткий отрывок из одной из наших бесед:

Максуда: А комиксы вам нравятся?
Все (очень громко): Да, да!
Максуда: Мне кажется, что вы очень много об этом думали? Можно мне услышать чью-нибудь историю об этом?
Ученик: Я сейчас думаю о моем любимом комиксе.
Максуда: Может быть, каждый может рассказать короткую историю из своей любимой книги?

[Один за другим учащиеся пересказывают группе истории из своих любимых комиксов. Каждая история отличается от других, и в них есть много точек входа в развитие насыщенных историй о тех ценностях, надеждах и т.д., с которыми учащиеся входят в контакт посредством этих книг.]

Максуда: Какая история тебе нравится?
Ученик: Мне нравится история про кролика и черепаху.
Максуда: Когда ты слышишь эту историю, о чем ты думаешь? Или что ты чувствуешь?
Ученик: Я знаю… я уже научился тому, что когда ты упорно работаешь, у тебя могут быть хорошие результаты.
Максуда: А когда ты произносишь слово «упорство», что оно для тебя значит?
Ученик: Чтобы работать, нужно усердие, нужно действительно этого хотеть.
Максуда: А ты можешь объяснить группе, что такое «усердие»?
Ученик: Это когда ты что-то делаешь и завершаешь это.
Максуда: И что это тебе дает, когда ты что-то завершаешь?
Ученик: Это приносит радость, удовольствие, еще это весело и интересно.
Максуда: Может быть, у кого-то еще есть история про удовольствие, про «весело и интересно»?
Ученик: Я знаю одну историю про честность, где дети были очень вдумчивыми и помогали другому человеку.
Максуда: Как вы относитесь к идее, что люди должны быть внимательны к другим? Кто из вас считает, что у каждого человека есть что-то, что он способен предложить в качестве помощи или поддержки другим, у которых сложности в жизни?

Учащиеся поднимают руки и громко соглашаются с этим.

Максуда: И как сейчас вы себя чувствуете?
Ученики: Хорошо.
Максуда: Вам хотелось бы продолжать подобные встречи?
Ученики: Да, хотелось бы! Мы чувствуем себя свободными, мы чувствуем, что светимся. Мы знаем, что мы умеем думать, и это умение – не инвалидность.

Заключение

В период, когда у нас шла эта группа с детьми, у нас в центре надолго отключили электричество, и мы боялись, что группа не сможет продолжать существовать. Однако учащиеся продолжали ходить на группу, и их мамы очень сильно нам помогали. Это само по себе обеспечило твердую почву для исследования усердия и упорства учащихся, их терпения и радости учиться.

По контрасту это заставило меня задуматься о том, как мало мы, взрослые, делаем, чтобы двинуться им навстречу на их пути, и насколько больше мы могли бы делать. Все дети в группе относятся друг к другу с большим уважением, и меня глубоко трогает их любовь друг к другу. Каждый раз, когда я работаю с ними, я испытываю вдохновение и смирение.

[1] Фонд Протибхонди Бангладеш уже давно работает с детьми с умственной отсталостью и физической инвалидностью. Еще до его формального открытия в 1984 году, этот центр был основным учреждением, проводившим стандартизацию техник раннего скрининга, идентификации и психодиагностики детей с различными формами инвалидности, в особенности умственной отсталости и физической инвалидности. Персонал этой организации включает: врачей общей практики, педиатров, учителей, дефектологов, физиотерапевтов, логопедов, психологов, психотерапевтов, консультантов, неврологов, офтальмологов, отоларингологов и социальных работников. С 2002 года Фонд Протибхоньди Бангладеш также проводит психологическое консультирование для детей с особыми потребностями и для их родителей.

Литература

Begum, M. (2005). Counselling parents and their children with special needs. In Sultana S. Zaman, Sultana Banu Khan, N. Z. Munir, S. Ferdous, F. (eds). Creating Barrier Free Inclusive Community and Right-Based Society for Children with Disability: Proceedings of the 2nd Regional conference on Childhood Disability, held at Dhaka, Bangladesh.

Begum, M. (2006). Empowering children of special needs and their parents through counselling. Presentation at National Level Counselors’ Conference on Psychosocial Care for Children &Young people hosted by Save the Children Sweden/Denmark in Dhaka, Bangladesh.

Beresford, B. (1994). Resources and strategies: How parents cope with the care of a disabled child. Journal of Psychology and Psychiatry, 35, 171-209.

McConachie, H., Huq, S., Munir, S., Kamrunnahar, Akhter, N., Ferdous, S. & Khan, N. Z. (2003). Difficulties for mothers in using early intervention services for children with cerebral palsy in Bangladesh. Proceedings of the First National Congress on Cerebral Palsy. October 2003, Dhaka, Bangladesh.

Morgan, A. (2000). What is Narrative Therapy? An easy to read introduction. Adelaide: Dulwich Centre Publications.
Russell, S. & Carey, M. (2003). Outsider-witness practices: Some answers to commonly asked questions. International Journal of Narrative Therapy and Community Work, 1:3-16. Republished 2004 in Russell, S. & Carey, M. (eds): Narrative Therapy: Responding to your questions, pp. 63-90 (chapter 4). Adelaide: Dulwich Centre Publications.

В каждой культуре есть свои истории о том, что значит «быть хорошим родителем». В Канаде это значит – обладать ресурсами для того, чтобы обеспечивать ребенку согласованный уход, непротиворечивое воспитание, мочь ставить потребности ребенка выше, чем свои собственные; обладать знаниями и умениями, позволяющими справляться с трудностями родительства в самых разнообразных обстоятельствах. Данное определение исключает из числа «хороших» тех родителей, которые любят своих детей, но страдают от своих собственных проблем и сложностей, мешающих порой заботиться о детях и удовлетворять их нужды. Таких родителей в нашем обществе зачастую сурово осуждают, а их собственный опыт того, что значит быть «отцом» или «матерью» неправильно истолковывается, преуменьшается или отбрасывается как не имеющий отношения к делу. В число таких родителей входят и те, кто страдает от психических заболеваний.

В 2006 г. Далвич-центр (Аделаида, Австралия) пригласил нарративных практиков со всего мира поучаствовать в проекте по сбору историй о семьях, в которых один из родителей страдал от психического заболевания (Russell et al., 2006). Более конкретно, Далвич-центр был заинтересован в рассказах, которые можно было бы противопоставить доминирующим проблемно-насыщенным историям о жизни в подобных семьях, – в рассказах, где родители, страдающие от психических заболеваний, ценились бы, а не обесценивались.

Мы (Рут и Наташа) работаем в центре психического здоровья в округе Оолаген, Торонто; наш центр ориентирован на помощь детям и их семьям таким образом, чтобы происходило восстановление социальной справедливости. Мы обрадовались возможности присоединиться к Далвич-центру в сборе и создании более вдохновляющих и рождающих надежду историй для семей, где у одного из родителей есть психическое заболевание. В данной статье мы опишем некоторые нарративные идеи и практики, которыми руководствуемся в своей работе; эти идеи и практики создают пространство, чтобы были услышаны голоса самих родителей и детей, а также для того, чтобы их опыт, их отношения и их истории были описаны «с обеих сторон».

Приглашение детей и родителей поучаствовать в проекте

Существует много способов вовлечь детей и родителей в разговор об их жизни. В рамках данного проекта мы предложили им занять позицию экспертов по своей жизни, у которых мы получаем консультацию. В первую очередь мы обратились к тем детям, подросткам и их мамам, которые на тот момент уже участвовали в программах центра. (Мы учитываем тот факт, что из-за того, что в этом проекте мы работали только с мамами, читатели могут вывести необоснованное заключение о связи гендера и психической болезни, на что нам любезно указала Шерил Уайт (White, C., 2008). В последнее время к нам обращаются и отцы, страдающие от психических заболеваний, и мы заинтересованы в том, чтобы больше узнать об их опыте.)  Мы были прозрачны в своих намерениях (т.е. открыто сообщили о них):

- Мы стремились создать «двойные описания» жизней и отношений, в которых признавались бы сложности и тяготы, с которыми сталкиваются люди, но также признавались бы знания и умения, помогающие людям справляться и выживать.
- Мы надеялись узнать больше о жизни, не затронутой проблемой, о том, что возможно в семьях, несмотря на психическое заболевание. В особенности нас интересовали истории о любви и заботе.
- Мы планировали распространить эти истории среди других родителей и помогающих специалистов, потому что мы верим, что более сбалансированный рассказ об их жизни сможет уменьшить стигматизацию родителей, живущих с психическими заболеваниями.

От позиции клиента – к позиции консультанта по проекту

Когда мы приглашаем членов семьи занять позицию консультантов по проекту, это повышает значимость их непосредственно проживаемого опыта. Размышляя о том, что для них самих значит жить в семье, где у одного из родителей психическое заболевание, дети, подростки и взрослые делятся своей мудростью и знаниями с другими. Это знание сохраняется в виде письменных документов или видеозаписей и делается доступным другим семьям и помогающим специалистам.

Выбирая это направление работы, мы опираемся на представление о «совместном исследовании», предложенное Дэвидом Эпстоном (Epston, 1999). К данному проекту это понятие особенно приложимо, так как родители, вместе с которыми мы работаем, уже становились ранее объектами чужих историй о них, в особенности они подвергались подобной объективации со стороны специалистов помогающих профессий. Для многих участников проекта это первая возможность рассказать о своей жизни, о своих отношениях так, чтобы именно их собственный опыт стал видимым и значимым. Создается архив историй, выделяются общие темы, возникает основа, платформа для социального действия.

Создать возможность помогать другим

С самого начала мы стремились развивать этот проект таким образом, чтобы участники воспринимали рассказывание своих историй как форму помощи другим людям (Denborough, 2008). Для участников проекта это оказалось особенно важным; они делились с нами своей надеждой на то, что их рассказы смогут повлиять на работу помогающих специалистов и соответствующих центров, на разработку социальных программ и социальную политику. Как сказала нам одна из мам: «Надеюсь, я могу как-то поспособствовать тому, чтобы нас стали видеть иначе и по-другому относились бы к нам в школах и социальных службах». Все участники проекта говорили о том, как для них важно иметь возможность чем-то помочь другим семьям в похожей ситуации. Один из подростков сказал: «Я с детства думал, что проблемы, с которыми мы дома имеем дело, уникальны; а было бы здорово знать, что существуют еще такие же семьи, – и узнать, как справляются они. Теперь у меня есть шанс сделать для других то, что, я знаю, здорово помогло бы когда-то мне самому».

Экстернализация проблемы

Центральным для нашей работы является прием нарративной практики, известный как экстернализация (White & Epston, 1990). При этом описание через прилагательное («я психически больная мать») превращается в описание через существительное («я мать, у которой есть психическая болезнь»). Это политический акт, так как проблема при этом отделяется от человека. Проблема – не в человеке, проблема в проблеме (White & Epston, 1990). Например, вместо того, чтобы разбираться с «депрессивной матерью, которой следует упорнее стараться», мы смотрим, как депрессия мешает реализоваться мечтам и надеждам матери на то, какой могла бы быть она сама и ее семья.

Экстернализация позволяет всем членам семьи совместно исследовать последствия влияния проблемы на жизнь, не будучи при этом захваченными стыдом или обвинениями. Экстернализация также создает пространство для того, чтобы исследовать и развивать истории о «жизни за пределами проблемы» (например, о тех  моментах, когда проблема не так сильно влияет на жизнь семьи, и родитель оказывается способен заботиться о детях в соответствии со своими ценностями, мечтами, надеждами, намерениями и добровольно взятыми на себя обязательствами). Вот некоторые из экстернализующих вопросов, которые мы используем в беседах с родителями:

Последствия проблемы:

- Как бы вы могли назвать те сложности, с которыми сталкиваетесь?
- Как это влияет на ваши отношения с друзьями и родственниками?
- Заставляет ли это вас иногда делать и говорить что-то такое, что иначе вы бы не сделали и не сказали?
- Встает ли это когда-либо между вами и теми, кто вас любит?

Что поддерживает проблему

- Кто или что помогает проблеме стать больше (или меньше)?
- Есть ли в нашем обществе какие-то идеи о родителях, детях, психических заболеваниях, которые способствуют усугублению ваших сложностей?

Жизнь вне проблемы

- Что вы больше всего цените в своих отношениях с детьми?
- Можете ли вы рассказать какую-нибудь историю о том, как вам с детьми было хорошо, весело и интересно вместе?
- Кто поддерживает вас как родителя? Что именно они больше всего ценят в вас как в родителе?

Последствия жизни с психическим заболеванием

Нарративные беседы могут начинаться с вопроса о последствиях жизни с психическим заболеванием. В нашем проекте оказалось, что дети и подростки сначала хотят рассказать о трудностях, с которыми им приходится сталкиваться, а уже потом мы ищем точки входа в истории о любви и заботе. В разговорах с родителями оказалось (возможно, из-за стыда и (само)обвинения, связанных с психическими заболеваниями), что в начале беседы они хотят поговорить о любви к своим детям, о заботе о детях. Когда знания и умения родителей получали признание, было проще начать говорить о трудностях, которые они испытывают. Майкл Уайт называет это «переходом на другую территорию», с которой можно взглянуть на проблемы (White, 2005).

Многие из родителей говорили о том, что сложности, с которыми они сталкиваются, помешали им воплотить мечты и стать такими родителями, какими они хотели бы быть. По крайней мере, все они были вынуждены преодолевать в силу наличия у них психического заболевания определенные трудности и препятствия. Мы спросили: «Что это за трудности и препятствия?»

Трудности и препятствия, связанные с психическим заболеванием

Все родители выразили сожаление, что психическое заболевание мешает им стать такими родителями, какими они хотели бы быть. Некоторым родителям мешает депрессия – она приносит с собой подавленность и апатию; в такие периоды им трудно утром встать с постели, вовремя отвести детей в школу, позаботиться о практических аспектах повседневной жизни, позаниматься или поиграть с детьми. Другим родителям тревога мешает осмысленно общаться с детьми. Некоторые родители страдают от перепадов настроения и знают, что это сказывается и на их детях. В некоторых случаях родителям казалось, что им могут помочь алкоголь и наркотики, но в дальнейшем это становилось причиной конфликтов и трудностей в семье. Бывали моменты, когда психическое заболевание заставляло родителей говорить и делать что-то такое, чего бы они в иной ситуации ни за что бы не сделали или не сказали, и родители осознают, что они тем самым могли причинить боль тем, кого любят, обидеть их или поставить в неловкое положение. Некоторые родители имеют проблемы с памятью, и поэтому им не удается признать и отметить важные для родственников даты, попасть на важные встречи или организовать их. Бывают моменты, когда собственные проблемы захватывают родителей настолько, что у них нет никаких ресурсов и возможностей, чтобы откликнуться на нужды детей или супруга. Многие из родителей сталкиваются с конфликтами в супружеских отношениях, вплоть до развода. Многие из родителей временно или постоянно не имели возможности работать или сталкивались с трудностями при устройстве на работу, что приводило к серьезным финансовым затруднениям в семье, и бывали случаи, когда семье приходилось жить на пособие.

Трудности и препятствия, связанные с медикаментозным лечением

Некоторые родители протестовали против медикаментозного лечения, но их мнение отметалось как незначимое лечащими врачами и/или другими членами семьи. Одна из девушек-подростков, участвовавших в нашем проекте, вспоминала о том, как ее мама заявила, что она больше никогда не будет принимать никаких таблеток. «Папа был уже готов согласиться, но социальный работник, посещавший маму, и слышать об этом не хотел и буквально заставлял маму принимать лекарства». Эта девушка вспоминала, что ее мама большую часть времени лежала на диване и спала; девушка подозревает, что это могло быть побочным эффектом избыточной дозировки лекарств или неправильного назначения. У этой мамы, также как и у многих других, были проблемы, связанные с побочными эффектами лекарств, страдала память и двигательные навыки. Хотя некоторые родители радовались возможности медикаментозного лечения, потому что оно облегчало их страдания, однако когда они начинали полагаться исключительно на лекарства, они начинали воспринимать психическое заболевание как что-то «внутри них», в теле, а не как что-то, с чем они сталкиваются в своем жизненном мире. Это иногда лишало их способности замечать, что они могут делать сами, и ценить это; все достижения по улучшению жизни приписывались лекарствам или врачам. В таких случаях происходило ослабление их способности влиять на собственную жизнь.

Трудности и препятствия, связанные со стигматизацией

Стигматизация создает очень много трудностей родителям, страдающим от психических заболеваний. Она закрывает им доступ к различным возможностям, влияет на отношения с родственниками и значимыми другими, склоняет родителей и детей считать, что раз их семья чем-то отличается от других семей, то это значит, что их семья «хуже». Как сказала одна из мам: «У меня стоит диагноз «депрессия». Я никогда не скажу об этом своим детям, чтобы они не начали хуже думать о себе или обо мне». Другая мама добавила: «Если в школе знают, что у тебя психическое заболевание, к твоим детям относятся хуже». Многие родители говорили о стигматизации на работе и о том, как это мешает финансово обеспечивать семью: «Мне же не лень, я хочу работать и зарабатывать, но меня из-за моего психического заболевания не берут на хорошую работу. Когда работодатель знает, что у тебя были такие проблемы, он предпочитает тебя не нанимать».

Двойное описание: ищем точки входа в другие истории

Мы не стремились преуменьшать трудности, с которыми сталкиваются родители, страдающие от психических заболеваний, однако в ходе их рассказов мы внимательно прислушивались к намекам на возможность прохода к другим историям. В этом нам помогали знакомые нарративным терапевтам понятия: «уникальные эпизоды», «отсутствующее, но подразумеваемое», а также то, что родители знают, умеют и могут делать, невзирая на трудности.

Уникальные эпизоды

Проблемы никогда не захватывают жизнь и отношения людей полностью. В рассказе одной из мам история о депрессии в очень значительной степени поглощала ее представление о себе как родителе, и все же эта женщина сказала: «Единственное, ради чего я по утрам поднимаюсь с постели, – это чтобы приготовить детям завтрак и позаботиться о том, чтобы они вовремя отправились в школу». Занимая позицию уважительного любопытства, мы спрашиваем: «Вы поднимаетесь по утрам только иногда или каждый день? Это что-то новое в вашей жизни или что-то, что вы всегда делали? Какие шаги вы предпринимаете, чтобы гарантировать, что действительно подниметесь с постели? Что вы говорите себе, чтобы напомнить о важности этого? Кто или что поддерживает вас в этом решении, в этом добровольно взятом на себя обязательстве? Как то, что вы это делаете, меняет к лучшему жизнь ваших детей и вашу собственную?» и т.п. Таким образом, развивается новая история о событии, которое, возможно, раньше воспринималось как само собой разумеющееся. Если ее укрепить, она может стать платформой, основанием, с которого можно снова войти в соприкосновение со значимыми ценностями, надеждами, мечтами, целями и намерениями, не захваченными проблемой. Дальнейшие вопросы, например: «Есть ли что-то еще, что вы не прекращаете делать для детей, ради детей, несмотря на трудности?» – могут обогатить альтернативную сюжетную линию истории.

Отсутствующее, но подразумеваемое

Достаточно часто родители выражают гнев и возмущение в адрес помогающих специалистов, особенно тех, кто занимает властную позицию. Представление об «отсутствующем, но подразумеваемом» ведет нас, нарративных терапевтов, к поиску сюжетных линий историй, на которые указывают жалобы, выражения гнева, отчаяния, сожаления и пр. Когда мы задаем вопрос: «А что эта неудовлетворенность могла бы сказать нам о том, как вам хотелось бы, чтобы обстояли дела?» (White, 2007), – возникает возможность узнать, что родители ценят, что считают важным. Например, когда у В. в жизни было тяжелое время, ее детей забрали сотрудники социальных служб. Когда В. рассказывает о своем взаимодействии с сотрудниками службы защиты детей, в ее рассказе доминирует ярость. Однако, когда мы спрашиваем В., является ли эта ярость знаком того, что что-то драгоценное для нее оказалось поруганным (White, 2007), открывается проход к другим разговорам. «Я хотела, чтобы у моих детей были счастливые воспоминания о детстве», – говорит В. Она считает, что у чужих людей ее сыновьям приходится несладко и что они постоянно оказываются в неловком положении, когда их спрашивают: «А почему вы не живете с вашей собственной мамой?» Она также убеждена, что они слышат о ней много нелестных отзывов. В. крайне расстраивается, когда говорит об ошибках и неточностях, допущенных социальными работниками в отчете, на основе которого у нее отобрали детей. Мы спрашиваем: «Что вы знаете о себе, о своих родительских намерениях и добровольно взятых на себя обязательствах, – что оказалось не замечено или неправильно истолковано в том отчете?» Возникает образ матери, которая очень старается сделать для детей все, чтобы они достигли успеха в жизни. Еще одно направление расспрашивания появляется, когда мы узнаем, что ярость В. – это отклик на несправедливое обращение, которому подвергается она сама и другие матери в подобных обстоятельствах. Как говорит В.: «Если бы у меня не было рук, государство обеспечило бы нашей семье помощника, а не стало бы отбирать у меня детей. Они так обходятся с нами именно потому, что мои сложности – из-за психической болезни». Эти истории, прежде находившиеся в подчиненном положении, теперь оказываются видимыми и становятся еще одной областью сосредоточения внимания в наших беседах с В.

Действия в ответ на трудности

От детей и подростков, участвовавших в проекте, мы узнали, что жизнь часто бывает полна хаоса и «раздергана», и что они нередко чувствуют себя «жертвами обстоятельств» (Pluznick & Kis-Sines, 2008). И все же, все дети, подростки и их родители нашли какие-то способы создавать комфорт и безопасность, жить дальше и извлекать уроки из своего жизненного опыта. Никто никогда не является просто пассивной жертвой того, что с ним происходит, люди всегда что-то делают, чтобы противостоять ситуации или изменить ее воздействие (White, 2005). Эти действия в ответ на трудности являются воплощением определенных жизненных знаний и умений. Обнаружение и насыщенное описание этих жизненных знаний и умений ведет к усилению «авторства» человека в жизни, к пониманию и переживанию способности влиять на ход и направление собственной жизни, а также вносить важный вклад в жизнь других (White, 2007; Yuen, 2007). Например, одна из мам рассказывает нам о депрессии и о том, как депрессия украла у нее возможность осмысленно участвовать в жизни. «Что же помогает вам двигаться дальше в тяжелые моменты?» – спрашиваем мы. «Моя дочка, – говорит она. – Даже в самые тяжелые моменты я не теряю надежды, что могу сделать для нее что-то хорошее. Пусть не много, но хотя бы что-то». Открывается возможность поговорить о том, что это за «хотя бы что-то», которое она уже делает для своей дочки. Каждый родитель, несмотря на трудности, делает для своих детей «хотя бы что-то», и у каждого это что-то свое. Вот несколько примеров, о которых мы узнали в ходе проекта:

- Я такая мать, которая может на все пойти, чтобы обеспечить своим детям необходимую помощь, даже если при этом помогающие специалисты будут обращаться со мной неуважительно. Я всегда приходила с детьми в назначенное время к врачам, к сотрудникам школы, к социальным работникам, – даже тогда, когда это было для меня очень непросто.
- Я поняла, что даже несмотря на то, что у меня совсем нет денег, я могу много хорошего сделать для своих детей. Например, я в качестве волонтера помогаю в школе, где они учатся, – например, помогаю организовывать поездки и экскурсии.
- Я читаю журналы для родителей и покупаю книжки и игрушки, которые там рекомендуют. Я стараюсь обращать внимание на то, что привлекает моих детей, и поддерживать их интересы и увлечения.

Родители часто воспринимают свои знания и умения, касающиеся того, чтобы сделать для детей что-то хорошее и помочь им достичь успеха в жизни, как нечто само собой разумеющееся. Они удивляются, когда мы обращаем внимание на малые акты заботы, отмечаем их и задаем о них вопросы. Но если собрать эти малые действия воедино и описать их, перед нами откроется целый мир заботы. Появляется другая история о любви и заботе в этих семьях. Именно поэтому мы предложили родителям записать, что они умеют делать и делают для своих детей. Каждый из родителей сделал для себя индивидуальный список (и многие перечитывают их, когда чувствуют сомнения в том, что могут сделать для своих детей что-то хорошее), и также мы сделали коллективные списки.

В большинстве случаев внимание участвовавших в проекте родителей к тому, что они умеют делать и делают для своих детей, несмотря на все имеющиеся трудности, привело к улучшению отношений с детьми. Также оно стало основой для дальнейшего развития историй о любви, контакте и общности.

Истории о любви, контакте и общности
(расспрашивание об интенциональных категориях идентичности)

Во время бесед мы постоянно слышали от детей и подростков: «Я знаю, что мама любит меня», – а от мам: «Я всегда хотела быть со своими детьми, мочь им помогать и поддерживать их». Мы увидели в этом проход к еще одной сюжетной линии истории, которая могла бы стать более влиятельной, если бы удалось «вывести ее на свет» (White, 2007). Когда мы просили участников рассказать истории об этом, появлялась возможность для развития новых сюжетных линий истории, особенно когда мы задавали вопросы об интенциональных категориях: надеждах, мечтах, устремлениях, намерениях, принципах и добровольно взятых на себя обязательствах родителей и семей в целом.

- Можете ли вы рассказать мне историю, которая проиллюстрирует, что важно для вас как матери?
- Можете ли вы рассказать о ситуациях, когда вы помогали детям, поддерживали их, были с ними рядом и действовали в соответствии с тем, что для вас важно, – даже несмотря на все трудности?
- Почему эта идея (или поступок, или отношения) настолько важна для вас?
- Где или у кого вы научились ценить это?
- С какими жизненными принципами это связано?
- Какие поступки стали возможными вследствие того, что вы придерживаетесь этих принципов?

Отвечая на эти вопросы, люди создавали иную историю о себе, своей жизни и отношениях; это становилось основой для расширения предпочитаемой идентичности, обладавшей временной преемственностью, объединявшей в себе прошлое, настоящее и будущее и абсолютно противоречившей представлениям о себе как о человеке «конченом», «пропащем», у которого «сломана жизнь» (White, 2007).

Ниже мы приведем фрагмент беседы с матерью и дочерью, чтобы проиллюстрировать дальнейшее развитие альтернативной истории их отношений.

В течение всей жизни семьи мать Келли, Эллен, страдала от психического заболевания. Когда мы познакомились с Келли, ей было 17 лет, и она помнила, что мамы часто не было дома подолгу, потому что ее клали в психиатрическую больницу. Воспоминания о детстве были для нее связаны с ощущением упущенных возможностей.

Во время наших бесед Келли упоминала также о моментах, когда в их отношениях с мамой была любовь. Келли говорила, что мама с ней подолгу разговаривала, играла и всегда была готова выслушать все, что Келли хотела рассказать. Однако перечисление этих эпизодов, пусть и весьма многочисленных, поначалу не складывалось в историю о «любящей матери, которая сталкивается с трудностями». Вместо этого моменты, когда в отношениях была любовь, оказывались потерянными в истории о том, что «мамы не было» и о том, что «у мамы были свои проблемы». Мы, ни в коем случае не стремясь отрицать значимость скорби Келли, заинтересовались этими моментами, когда была любовь, и полюбопытствовали, что могло бы измениться, если бы эти эпизоды стали  более видимыми и осмысленными.

Когда несколько дней спустя мы встретились с Келли и Эллен вместе, нам сразу стало очевидно, что для Эллен «быть матерью» – это не пустой звук.

Келли: Я всегда знала, что мама меня любит. Я всегда знала, что вот это – моя мама. И когда мама оказывалась в больнице, я считала, что это она ложится на обследование, чтобы ей подобрали лекарства получше. Поэтому я не считала, что не должна ей туда звонить, когда мне нужен совет или поддержка.

Интервьюер: Эллен, как вам удалось донести до девочек, что несмотря на то, что вы в больнице, они все равно могут обращаться к вам за поддержкой и советом?

Эллен: Когда я оказывалась в больнице, я прикладывала специальные усилия, чтобы каждый день звонить моим девочкам и разговаривать с каждой по очереди, чтобы они могли мне рассказать, как прошел день, и обсудить какие-то возникшие проблемы. Я им специально говорила, что они могут мне звонить в любое время, если им нужна помощь. Мне было очень важно, чтобы они знали, что несмотря на мою болезнь, наши отношения не меняются, что моя любовь к ним не становится меньше и что они могут на меня полагаться в случае необходимости.

Интервьюер: Почему это было важно для вас?

Эллен: Я хотела быть для своих детей самой лучшей мамой, потому что, несмотря на противный возраст и разные стадии развития, они мне действительно нравятся. Мне нравилось сидеть и разговаривать с ними, слушать, что они делали, какие у них были занятия и переживания, и мне очень хотелось их защитить от страдания и печали. Когда я была совсем больна, я не могла как следует соображать и не понимала, как это все на них влияет, но мне все равно было очень важно быть частью их жизни, пока я лежала в больнице. Я верила, что я им все еще нужна, и я хотела быть для них мамой.

Интервьюер: Эллен, что это говорит о ваших намерениях как матери?

Эллен: Детям нужны родители, которые будут их защищать, отстаивать интересы детей.

Келли: Мама нас никогда не подводила. Всякий раз, когда мы нуждались в ней, она делала лучшее из возможного.

Эллен: Я верю, что если твой ребенок нуждается в тебе, ты должен быть с ним и для него.

Интервьюер: Эллен, можно ли сказать, что «если твой ребенок нуждается в тебе, ты должен быть с ним и для него», – это ваш жизненный принцип?

Эллен: Да, и мне очень важно знать, что дети могут на меня положиться.

После этого Эллен и Келли припомнили еще несколько ситуаций, когда Эллен «была для детей», поддерживала их и помогала им, несмотря на трудности. Эти истории привели нас к выводу, что забота Эллен о дочерях не была случайностью. Это было добровольно взятое на себя обязательство, опирающееся на намерение быть хорошей матерью и на принцип «если твой ребенок нуждается в тебе, ты должен быть с ним и для него». Такое добровольно взятое на себя обязательство было основой для проявлений любви и заботы на протяжении многих лет, а также объединяющей темой альтернативной истории, связывавшей воедино прошлое, настоящее и будущее.

Заключение

Дети, подростки и  родители, участвовавшие в нашем проекте, знают, что бывают ситуации, когда семья нуждается в помощи. Но у них есть и другие истории – о любви и заботе, которые и делают семью – семьей, и о том, сколько всего делают родители, несмотря на трудности, чтобы помочь детям достичь успеха в жизни. Эти истории дают возможность новых смыслов, новой идентичности. Мы бы хотели завершить эту статью отрывком из беседы с Мадлен, девочкой, участвовавшей в проекте:

Интервьюер: Мадлен, а что сказала твоя мама, когда ты ей сказала, что станешь нашим консультантом в этом проекте?

Мадлен: Она сказала: «не выставляй меня ужасным человеком!»

Интервьюер: А как тебе кажется, как бы ей хотелось, чтобы ее помнили?

Мадлен: Как маму, которая старалась сделать, как лучше, и делала все, что могла.

Благодарности

Мы бы хотели поблагодарить всех детей, подростков, родителей и опекунов, поделившихся с нами своими историями. Спасибо всем нашим коллегам – нарративным практикам в Торонто и в Аделаиде. В последнюю – по порядку, но не по значимости – очередь мы бы хотели поблагодарить наших близких за поддержку, особенно – Гэбор, Айзека, Дэниэла, Сару и Пола. Особенная благодарность – нашим сестрам и спутницам, опоре на этом пути, Тоне Сцепанович и Джослин Закман, и нашим матерям – Марте Горцик-Киш и Дорис Лэйн-Плазник.

Литература

Denborough, D. (2008) Collective Narrative Practice: Responding to Individuals, Groups and Communities who have Experienced Trauma. Adelaide: Dulwich Centre Publications.

Epston, D. (1999) Co-research: The making of an alternative knowledge. In Narrative Therapy and Community Work: A Conference Collection. Dulwich Centre Publication

Pluznick, R. & Kis-Sines, N. (2008) Growing up with parents with mental health diffi culties. The International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (4), 15-26.

Russell, S. (2006) Gathering stories about growing up with a parent with mental health diffi culties, The International Journal of Narrative Therapy and Community Work, 3: 59 – 67.

White, C. (2008) Children, Parents and Mental Health. International Journal of Narrative Therapy & Community Work. 4

White, M, (2005) Children, trauma and subordinate storyline development. The International Journal of Narrative Therapy and Community Work, 3 & 4:10-21.

White, M. & Epston, D. (1990) Narrative Means to Therapeutic Ends. New York: W.W. Norton.

White, M. (2007) Maps of Narrative Practice. New York, London: W.W. Norton.

White, Michael, (2007) Workshop: Addressing the Consequences of Trauma: A Narrative Perspective. Toronto, March 29 & 30.

Yuen, A. (2007) Discovering children’s responses to trauma: A response-based narrative practice. International Journal of Narrative Therapy and Community Work, 4: 3-18.

Однажды меня спросили: «Чем для тебя как для человека с необычной гендерной самоидентификацией оказывается полезен нарративный подход? Что в нем полезно и какие возможности он открывает?», – и я задумался…

Начнем с простого: я андрогин. (Да, я в этом уверен. Нет, спасибо, я не хочу ничего менять.) Чего проще, казалось бы? Все в одном, живи и радуйся!

Так ведь нет. Чтобы быть признанным в этом качестве, надо вставать на такие уши, что иногда кажется, что проще было бы быть еще и гермафродитом до кучи. Для соответствия внешнего внутреннему.

Как можно объяснить окружающим, что я не «просто выпендриваюсь»? Какими словами донести, почему мне это важно и насколько важно? С кем об этом разговаривать, когда эта тема находится в области подразумеваний и там внутри, в этой невидимой и молчаливой области, у большинства все квадратно-гнездовое: «Ты уж определись, кто ты!» Я знаю, кто я, я говорю об этом, и тогда мне начинают вербально лезть под одежду, выясняя, есть ли у меня «права» воспринимать себя так, как я себя воспринимаю.

У многих людей есть очень простые и четкие представления: два биологических пола, два жестко сцепленных с ними гендера (это слово очень не все знают), две социальные роли (которые многие путают с гендером), содержание которых тоже часто «прибито гвоздями к полу» и является «единственно возможным», два грамматических рода (а если пользоваться средним, то уже вовсе как бы не человек, а вещество). И эти простые и четкие представления, принятые в обществе, режут меня пополам. Мне больно, но если об этом не говорить, то этого никто не замечает, а если говорить, то поневоле станешь большим специалистом в области гендерной психологии, потому что слов-то нет в обыденной речи, чтобы объясниться.

И даже «настоящие» трансгендеры нас, андрогинов и бигендеров, очень не любят обычно. Потому что «им хуже и тяжелее» и «им бы наши проблемы!», которые они часто воспринимают как надуманные. Я довольно быстро перестал читать форумы и сайты по этой теме – слишком много злобы выливается там на таких, как я. Там тоже частенько просят доказать, что мы «не просто мужчины и женщины с придурями».

Да вот я даже сейчас пишу этот текст, а Ворд подчеркивает мне красным все слова, относящиеся к этой теме – такой простой внутри меня и такой сложной в общении с другими людьми!

Я не такой, как все. – Эта формулировка встает на каждом углу, о который я бьюсь. Но эти самые «все» – они же очень разные! Да, но они «не выпендриваются». Они выбирают, если повезет, что-то одно из предложенного. Кем предложенного? Почему именно эти варианты? Что испортилось на Земле, если исходно, традиционно, сложилось так, как сложилось? Наверное, изначально это всех устраивало? Что тогда со мной? – Много вопросов, мало ответов. Стена молчания и много сильных чувств вокруг этих тем – о них не принято говорить. Почему?

Идут годы. «Докажи, докажи, докажи!»

А потом я встретился с нарративным подходом. Чем и почему он мне полезен и какие возможности открывает? – Да огромные!

«Здесь примут всех и всякого, а значит и тебя!» (с) Джем

Здесь можно быть собой – таким, как есть. И подумать, наконец, о том, а какой я, собственно, есть? Нарративный подход собирает в себе и вокруг себя тех, кому не «очевидно». Тех, кого интересует не уложить собеседника в простые рамки в своей голове, а услышать его историю такой, какая она есть. Здесь очень много уважения.

«Я не один такой, нас таких несколько».
Одна из первых идей, которые я услышал в рамках нарративного подхода, была про миграцию идентичности. А одна из первых историй – про доктора Бенестад. Это было как живая вода. Здесь уже есть слова, чтобы говорить о «неочевидном», и есть принятие по умолчанию. А еще есть идея, что проблема не внутри человека, а на его стыке с сообществом. Проблема совместимости истории человека с системами представлений разных дискурсов. Очень освобождающая идея.

Предвижу вопрос: в истории про доктора Бенестад для меня особенно ценным было то, что из такой позиции, как у него/нее, можно сделать так много хорошего, причем… стильно. Меня это привело к ревизии своих особенностей в свете их рассмотрения как сильных сторон, которые можно использовать, – и как именно. Я и до этого многие из них знал, но был уверен, что этого «снаружи не видно», а выяснилось, что есть сообщество, в котором видно.

Для меня важно, что в нарративном подходе не принято ничего замалчивать, здесь принято разговаривать о том, что кажется значимым, и задавать вопросы, если что-то непонятно, – причем вопросы, ориентированные не на то, чтобы уложить жизнь собеседника в свою систему координат, а на то, чтобы понять, как это устроено у него. «Празднование различий», представление о том, что нет никакой объективной истины, а тогда любое знание и опыт одного человека не менее ценны, чем другого или других, сколько бы их ни было. В нарративном подходе не принята экспертная позиция, а значит, никто не берется судить о том, «правильный» я или нет. И рассказывая свои истории в ответ на дружелюбные заинтересованные вопросы, я понимаю очень многое из того, что во мне есть. Просто раньше до этого дело не доходило – чтобы начать разговаривать, надо было сообщить о себе «базовые данные», а на этом-то месте и возникал конфликт с системой представлений собеседника. Знаете, сколько лекций о гендерной идентичности мне пришлось прочесть между делом, просто чтобы уже как-то закончить этот этап разговора без потерь для себя? А общаясь с теми, кто разделяет ценности нарративного подхода, можно уйти в общении гораздо дальше.

Для меня нарративный подход – это огромная платформа, на которой можно. Подумал и поставил точку в этом месте. Очень многие дискурсы определяют понятия через «нельзя». Считается, наверное, что все остальное можно, но этого «остального» зачастую остается не так много. А в нарративном подходе очень много исследования и познания и нет того, кто говорил бы это «нельзя» снаружи. Тогда я чувствую гораздо больше внимания и бережности к своим границам изнутри. Больше ответственности за себя.

Еще про принятие: выяснилось, что если не надо все время за себя воевать, то есть большой стимул развиваться и расширять свою внутреннюю и социальную территорию. Во-первых, сил на это остается больше. Во-вторых, защищать проще маленький загончик, а жить все-таки лучше на просторе. В-третьих, чтобы разговаривать с теми, кто не спорит со мной все время на предсказуемую тему, нужны и важны разные другие темы.

И когда я работаю в рамках нарративной практики, я чувствую себя гораздо лучше, чем в рамках экспертных подходов. Она не взваливает на меня имплицитную ответственность знать за клиента, что с ним происходит и как ему лучше. Я и раньше никогда не мог быть уверен, что угадываю точно, но должен был (это такое громкое умолчание, что аж в ушах звенит; впрочем, иногда и прямым текстом высказывается). Очень много облегчения в том, чтобы не нести ответственность за то в жизни другого человека, что я на самом деле не могу контролировать.

И тогда остается больше сил и внимания на дружелюбие, на расспросы, на узнавание людей и их историй – мир становится больше, ярче, богаче, многообразнее.

И да, нарративное сообщество в целом – как совокупность отдельных сообществ и личностей, разделяющих общие ценности, – это огромное количество приятных, радостных жизни, интересных людей. Я знал и верил, что они где-то водятся, – и вот нашел. Раньше находил по крупицам, а тут целая жила.

Перечитал – какое-то все получилось «просто про жизнь», почти не про гендер. Но и та зажатость, которой характеризуется жизнь гендерно-необычного человека, по-моему, не вполне естественна. Если меня на эту тему не трогать, я не так много думаю про эти вопросы. Почти совсем не думаю, точнее. «Душа не имеет пола», я просто андрогин, я вовсе не хочу «поговорить об этом». Просто обращайтесь ко мне в мужском роде, пожалуйста, – просто потому, что я об этом прошу!

Одд Волден, норвежец, родился в 1958 г., имеет степень магистра в области образования. В течение 20 лет он сам испытывал проблемы с психическим здоровьем. Сейчас он читает лекции по вопросам работы в области психического здоровья в университетском колледже и проводит общественные кампании для усовершенствования психиатрических служб. С Оддом можно связаться по электронной почте: o-volden@frisurf.no

В Норвегии, как и во многих других странах, люди, страдающих от психических заболеваний, в течение длительного времени пытались изменить способы понимания подобных болезней и их лечения. В этой статье Одд Волден прослеживает историю таких действий в Норвегии. Он также приглашает читателя переосмыслить кризисы психического здоровья как культурный опыт, вернуть проблемы с психическим здоровьем в сферу культуры и сообщества и таким образом, усилить некоторые ценные традиции наших культур. Статья была переработана из интервью, проведенного Дэвидом Денборо из Далвич-центра, и представлена как пленарный доклад на 8-й Международной конференции по нарративной терапии и работе с сообществами в Университете Агдер в Кристиансанде в июне 2007 года.

В течение многих лет в этой части света люди, испытывающие проблемы с психическим здоровьем, стараются изменить способы понимания того, что с нами происходит, и действий по отношению к нам. Стоит упомянуть длительную историю этих попыток. В 1895 г. норвежская писательница Амалия Скрам (1846-1905) написала 2 новеллы о своем опыте госпитализации в Копенгагене. С тех пор появилось определенное общественное и профессиональное осознание опасности некоторых форм психиатрического лечения.

Шестидесятые годы стали временем дальнейших перемен. В Италии профессионалы работали над закрытием психиатрических учреждений и разработкой новых законов, защищающих права людей, борющихся с психическими заболеваниями. В Норвегии в 1960-е произошла образовательная революция. До этого в этой стране преимущественно представители высших классов могли учиться в университетах. Но ситуация изменилась, и в результате были поставлены под сомнение многие допущения специалистов в сфере помогающих профессий.

Примерно в то же время в Дании развивалось общественное движение, связанное с проблемами психического здоровья. Оно называлось «Сумасшедшее движение» («MAD movement”). В его состав входили люди, испытывавшие проблемы с психическим здоровьем и выступавшие против принудительного лечения, госпитализации и медикаментозного лечения, которому они подвергались. Здесь в Норвегии также существовало подобное движение, хотя и не столь радикальное; оно называлось «Мы победим» («We shall overcome») .

Потребовалось немало лет, чтобы голоса людей, испытывающих трудности с психическим здоровьем, были услышаны здесь в Норвегии. У нас есть организации, посредством которых мы можем постоять за себя. Организация «Психическое здоровье Норвегии», в которой я работаю волонтером, была основана в 1978 г. Ее истоки восходят к Ойстейну Винье (Oistein Winje), который несколько раз был госпитализирован. Он был уверен, что систему можно изменить и начал выступать за эти изменения. Из этих скромных начинаний выросло 280 местных отделений по всей стране. Это означает, что у нас есть отделения более чем в половине округов Норвегии. В этом году мы надеемся поприветствовать десятитысячного члена нашей организации.

Мы работаем в тесном сотрудничестве со специалистами по психическому здоровью в организациях, больницах, сообществах и различных советах в области здравоохранения. Мы всегда поддерживаем голос, опыт и знание людей, испытывающих проблемы с психическим здоровьем. Несколько лет назад я написал статью, которую назвал «Прощай, психически больной пациент» Эта работа возвещала окончание тех дней, когда люди с психическими проблемами просто подвергались воздействию со стороны профессионалов. Теперь мы называем себя не психически больными пациентами, а потребителями услуг в сфере психического здоровья. И как потребители услуг, мы имеем определенные права на качественное обслуживание. Сейчас в нашей организации есть хорошие профессионалы с опытом работы в научных исследованиях, социологии и службах психического здоровья – как среди членов организации, так и среди сочувствующих специалистов вне ее. Мы работаем в тесном сотрудничестве, чтобы привлечь внимание общественности к необходимости изменений и исследовать наиболее эффективные методы лечения психических заболеваний.

В течение последних десяти лет существенную роль играли и родительские ассоциации. Национальное объединение родителей, братьев и сестер, сыновей и дочерей людей, страдающих психическими заболеваниями, показало, как любовь членов семьи может стать движущей силой для социальных изменений. Еще одним недавним важным событием стало развитие подростковой организации внутри «Психического Здоровья Норвегии», в которой подростки с психическими заболеваниями обучают ровесников. Это начинание оказалось очень успешным. Ситуация с тотальной маргинализацией наших голосов в профессиональном мире теперь меняется.

Изменения происходят во многих областях жизни в Норвегии. Мы с помощью нашей организации собираем большое количество информации. У нас есть круглосуточный телефон доверия, на который поступают звонки по любому возможному вопросу. В какой-то момент мы стали получать большое количество звонков, в которых люди говорили о том, что посещают терапию и вынуждены рассказывать о своем детстве и возвращаться к деталям своего прошлого снова и снова. Звонившие люди сообщали, что им не становилось лучше от этой терапии. И вот, мы вышли в средства массовой информации с этими данными и говорили об этом. Мы также инициировали исследовательские проекты по изучению эффективности определенных форм терапии и того, как эффективность терапии может быть оценена. Уникальным было то, что эта программа продвигалась людьми, испытывающими проблемы с психическим здоровьем. Думаю, у нас теперь есть много опробованных механизмов социального влияния.

Проблемы все еще существуют. Иногда вследствие критики определенных практик или вынесения их на обсуждение нас обвиняют в том, что мы представители антипсихиатрии. Но мы не против всех форм психиатрии или психиатрической практики. Мы просто верим, что в свободной стране у нас есть право обсуждать и ставить под вопрос профессиональную компетентность специалистов и любую профессиональную технику. Мы прошли большой путь. Теперь мы можем использовать различные стратегии – от общественных кампаний до научных исследований, написания академических статей и лоббирования правительства. Мы знаем, каким языком говорить в разных контекстах. Мы знаем, как говорить с людьми, чтобы не отпугнуть их. Думаю, это удивительно для многих в профессиональном мире. Когда-то нас игнорировали и над нами смеялись, но теперь они понимают, что мы не отступимся. Они также понимают, что политики прислушиваются к нам. Теперь мы имеем влияние на профессиональные практики, которые затрагивают нашу жизнь.

Конечно, необходимо упомянуть, что мы работаем в тесном сотрудничестве с профессионалами. Медсестры, социальные работники и учителя играют ключевую роль в определении новых территорий в области психического здоровья. Больницы приглашают нас как потребителей услуг участвовать в различных проектах и комитетах. Здесь в Кристиансанде, университет Агдер включил нас в качестве обладающих инсайдерским знанием консультантов в проекты, в которых принимает участие и местная больница. Университет также приглашает нас читать студентам лекции. Этот университет никогда не пытался избегать нас. Они всегда воодушевляли нас и старались включать нас в работу на равных правах. Также в некоторых областях поступала и местная больница. Это партнерство очень важно для нас.

Недавно мы очень заинтересовались подходом Яакко Сейккулы (Jaakko Seikkula 2003, 1995), основывающемся на привлечении социального окружения человека. В этой работе, когда люди начинают страдать от психического расстройства, вместо того, чтобы запирать их в лечебном учреждении, проводится открытый диалог, в который включается семья и все социальное окружение человека. С этой точки зрения, вместо того, чтобы пытаться лечить только самого человека, считается, что решение кризиса находится в его социальном окружении. Мы постоянно получаем жалобы от людей, находящихся на принудительном лечении, где они подвергаются лечебному воздействию, будучи в изоляции. Думаю, мы должны гораздо внимательнее отнестись к вреду, наносимому людям, когда во время кризиса их «выдергивают» из привычных обстоятельств, изолируют от семьи и друзей. Я уверен, что это может нанести людям очень серьезный ущерб. Это одна из причин, по которой мы особенно заинтересованы в подходе, опирающемся на привлечение социального окружения.

Переосмысление психического здоровья и возрождение нашего общества

Если мы пересмотрим подходы к проблемам психического здоровья, то это будет означать не только то, что новые пациенты не будут подвергаться притеснению, не только большую возможность для пациентов в будущем вернуть себе свои жизни, но, мы верим, это сможет возродить наше общество. Психиатрия и психология считают бедой и в каком-то смысле ответственностью отдельных людей то, что на самом деле является социальными проблемами. Это привело к идее, что люди с нарушениями должны быть изолированы, помещены куда-то, «починены» или «исправлены» – и только затем возвращены обратно в общество. Это страшная идея, она умаляет всю нашу культуру.

Норвегия – богатейшая страна в мире, и по данным некоторых последних опросов она признается лучшей страной для проживания. И все же огромное количество граждан находятся на пособии по нетрудоспособности и ищут профессиональной помощи в связи с проблемами с психическим здоровьем. Тому может быть много объяснений. Я хочу предложить свое.

Исторически, мы, норвежцы – народ фермеров и рыбаков. Мы простые люди, жившие тысячи лет в местных общинах. В последние же 50 лет, влияние жестокого капитализма привело к разрушению этих сообществ.

В этой стране существует история, о которой приезжие могут и не знать. В каждой небольшой общине был свой дом народных собраний. Здесь обычно собирались представители рабочей партии и профсоюзов. Он был местом, где люди обсуждали жизнь в сообществе, центром социальной активности. Эти здания до сих пор существуют, но все чаще продаются посторонним владельцам, поскольку сейчас социальной активности гораздо меньше, чем в 1930-е, 40-е или 50-е. Однако в одном местечке на севере Норвегии подростки и молодые люди, страдающие от психических заболеваний, объединились с Красным Крестом и начали проводить обсуждения в местном доме народных собраний. Они создают форум, открытое пространство для общения в местном сообществе, где люди могут собраться вместе, ощутить чувство принадлежности и сопричастности, могут поговорить о проблемах, затрагивающих их жизнь. Подобные форумы создаются в разных местах, но большинство из них еще слишком скрыты, чтобы оказывать влияние на местную культуру и общество. Я считаю, что очень важно, чтобы эти форумы стали видимыми и открытыми для общественности.

Психическое заболевание – это не только индивидуальный опыт, но также и культурный опыт. На самом деле, проблемы с психическим здоровьем – это самый сильный культурный опыт, который можно испытать в наше время. Что изменится, если мы будем помнить об этом? Что изменится, если мы будем относиться к кризисам психического здоровья не как к индивидуальному, но как к культурному опыту?

Молодые норвежцы, встречающиеся в домах народных собраний, предлагают нам некоторые ответы на эти вопросы. Дома народных собраний снова становятся центрами возрождения духа сообщества. Подростки и молодежь приглашают нас посмотреть на опыт тех, кто живет с психическими заболеваниями как на возможность людей объединиться и придать общий смысл их жизни.

Если мы последуем за ними, то сможем снова вернуть проблемы психического здоровья в сферу культуры. Это будет означать, что работники культуры, артисты, социологи, социальные работники, музыканты и другие смогут быть частью решения проблем с психическим здоровьем; это не будет отдано на откуп только специалистам «помогающих профессий».

Мы пытаемся создать новый язык, чтобы описать переживания психических заболеваний в терминах культуры, сообщества и повседневного житейского опыта. Мы пытаемся вернуть то, что было индивидуализировано и патологизировано, в сферу культуры и сообщества. Таким образом мы надеемся создать современные центры психического здоровья, которые станут центрами культуры.

Пример такого подхода развивается радикальной ветвью Норвежской церкви совместно с Норвежским Советом по психическому здоровью. Они восстановили традиционную форму социального взаимодействия под названием «гьестебуд» (Gjestebud). Это разновидность пикника или собрания, в течение сотен лет проводившаяся в норвежских селах. Вот 7 принципов, принятых на современных «гьестебудах»:

- приходи таким, какой ты есть
- включайся во все, что происходит
- принимай всех присутствующих людей такими, какие они есть
- делись историями из своей жизни
- общайся с другими
- никогда не говори никогда
- посмотри еще раз – измени свой взгляд на людей и обстоятельства

Организатор приглашают собраться вместе людей с серьезными заболеваниями, наркотическими зависимостями, людей, живущих на улицах, а также членов общества, живущих «обычной» успешной жизнью, включая редакторов ведущих газет и даже членов королевской семьи. Эти собрания дают возможность людям с из самых разных социальных сфер встретиться и поговорить друг с другом. Собрания-гьестебуд создают культурное пространство, в котором люди могут рассказать о своей жизни и поучиться друг у друга.

Норвежцы известны тем, что посылают людей по всему миру, чтобы вести переговоры по проблемным вопросам. Мы верим в переговоры и обсуждение. Похоже, пришло время, чтобы это происходило и в наших родных городах, и местных сообществах. Похоже, пришло время для создания форумов, где мы сможем встречаться и узнавать друг друга.

Там, где раньше основной реакцией страны на психические заболевания были приюты для умалишенных, больницы и психотерапия, – возможно, однажды таким ответом станут альтернативные социальные форумы. Встречи в домах народных собраний или гьестебуды – это способы объединить жизни людей. Жизнь каждого может стать более осмысленной.

В западной культуре существует странный феномен. Люди ходят в театры и концертные залы, чтобы посмотреть пьесы о страданиях людей, живущих с психическими заболеваниями или с наркотической зависимостью. Люди ходят в театр, чтобы получить «смыслопорождающие» переживания и опыт. Как будто культура и драма могут находиться только в стенах концертных залов. Я не хочу преуменьшать силу хорошего театра, но есть и другие пути приобщения к драме жизни, помимо вуайеризма. Вы можете встретиться с людьми, для которых это – реальность жизни. Мы можем встречаться, разговаривать, делиться своими историями и таким образом возрождать и укреплять наши местные сообщества.

Норвегия – маленькая страна, и это значит, что у нас есть особая возможность. В больших странах много бедных людей и богатые не замечают их. Но в Норвегии не так. Даже Осло, наш самый большой город, невелик. Ты проходишь мимо бедняка по пути на работу. Мы не можем их нигде спрятать. Это значит, что у нас есть особая возможность. Вместо того чтобы отворачиваться от их жизней, мы можем повернуться к ним. Вместо желания приобщаться к историям жизни в театре, мы можем создавать социальные форумы, где мы будем встречаться, смеяться, плакать и говорить друг с другом.

Мо Армстронг однажды сказал о людях с психическими заболеваниями: «Мы – народ, находящийся в состоянии, имеющем право быть; мы нуждаемся в соответствующей заботе… Устать несложно. Душевную травму получить несложно. Несложно оказаться в замешательстве». (см. Armstrong, n.d.) Как и Мо, я думаю, что нам важно думать о себе как о народе. Нам нужно найти верные слова для описания наших жизней и тогда развивать совместную стратегию действия. И всегда необходимо продолжать политический анализ нашей ситуации. Коллективное действие является мощной силой. Его могущество проявилось в нашей истории – в практике создания домов народных собраний, в рабочем движении и пр. Коллективное действие – такая же мощная сила, как индивидуализм или патология.

Сегодня я попытался рассказать об историях, которые привели нас к тому, что люди с психическими заболеваниями имеют значимый голос в этой стране. Затем я попытался описать, что может стать возможным в будущем. Пришло время последовать за молодыми людьми, встречающимися в домах народных собраний. Пришло время вернуть проблемы психического здоровья в сферу культуры и сообщества. Возможно, таким образом нам удастся возродить и укрепить некоторые ценные стороны норвежской культуры и истории.

Литература

Armstrong, M. (n.d.). Retrieved April 25th, 2007, from http://209.58.132.78/moe/

Seikkula, J., Aaltonen, J., Alakare, B. Haarakangas, K., Keranen, J. & Sutela, M. (1995). Treating psychosis by means of open dialogue. In S. Friedman (ed), The reflecting team in action (pp.62-80). New York: Guilford.

Seikkula, J., Arnkil, T. E. & Erikson, E. (2003) Postmodern society and social networks: Open and anticipation dialogues in network meetings. Family Process 42(2), 185-203.