Feeds:
Записи
Комментарии

Животные в доме

Барбара Баумгартнер

нарративный терапевт (Ванкувер, Канада)

barb.baumgartner@gmail.com

ЖИВОТНЫЕ В ДОМЕ: ДОКУМЕНТИРОВАНИЕ СМЫСЛА ОТНОШЕНИЙ ЛЮДЕЙ С ЭТИМИ ЧЛЕНАМИ СЕМЬИ

В этой статье предпринята попытка исследовать значение отношений людей с их домашними животными. Отталкиваясь от процесса создания коллективного документа, автор обсуждает смыслы, порождаемые в этих отношениях, их влияние на людей и возможность использования историй о домашних питомцах в сфере нарративной терапии.

Ключевые слова: домашние животные, восстановление участия, нарративная терапия, интернет-блоги, коллективный документ
Baumgartner B. Re-membering pets: Documenting the meaning of people’s relationships with these family members. Explorations: An E-Journal of Narrative Practice. 2010, 2, 50–71. http://www.dulwichcentre.com.au/explorations-2010-2-barbara-baumgartner.pdf. За помощь в переводе на русский язык редакция благодарит Дарью Кутузову.

текст опубликован с разрешения автора и редакции журнала «Семейная психология и семейная терапия» (Баумгартнер, Барбара.
Животные в доме: документирование смысла отношений людей с этими членами семьи / Барбара Баумгартнер // Семейная психология и семейная терапия. — 2013. — № 4. — С. 24-52. — Библиогр.: с. 51-52)

 

Кто я, и почему меня интересуют звери?

У меня было очень много разных отношений с домашними животными, домашними питомцами, разными зверями на протяжении всей моей жизни, и именно моя любовь ко всему пушистому, мохнатому и лохматому привлекла меня к этой теме. Я выросла на ферме, где выращивали коров и свиней, и на протяжении девятнадцати лет, что я там прожила, меня окружали разные животные. В дополнение к скотине (между прочим, большинству этих коров и свиней мои родственники давали имена) меня окружали также другие домашние животные, например, наша овчарка и несчетные выводки кошек; мы постоянно играли с ними.

Со временем я стала собирать разные воспоминания о людях, у которых были животные, и о самих этих животных. Когда я вижу других людей с их животными, это меня очень глубоко трогает. Особенно это трогает меня, когда я вижу людей, которые живут на улице: у многих с собой их питомец. Однажды я оказалась в Сан-Франциско, Калифорния, и увидела мужчину, который в тачке толкал перед собой все свои вещи. На тачке сидели две его кошки, и совершенно очевидно, что она была домом для всех троих. Кошки выглядели такими довольными. Я остановилась поговорить с этим мужчиной, спросила, как зовут его кошек, и попросила разрешения сфотографировать их. Как большинство владельцев домашних животных, он очень гордился своими кошками, говорил о них с большой нежностью. Как многие другие люди, живущие на улице, он ухаживал и прекрасно заботился о них. Я подозреваю, что люди очень часто придают гораздо большее значение уходу за своими домашними питомцами и заботе о них, нежели заботе о самих себе.

 

Как животные помогают людям?

Литература о влиянии домашних животных на жизнь людей показывает, что домашние животные могут способствовать как физическому, так и на психическому здоровью (см., например, Horowitz, 2008; McNicholas, Gilbey, Rennie, Ahmedzai, Dono, & Ormerod, 2005; Podberscek, Paul, & Serpell, 2000; Wilson & Turner, 1998). Хотя результаты некоторых исследований еще нуждаются в воспроизведении, и сложно научно-обоснованно установить, по какой причине возникает та или иная польза, домашние питомцы полезны для нашего здоровья, потому что они снижают уровень стресса, уровень тревожности и артериальное давление, помогают нам бороться с возникновением сердечных заболеваний, помогают нам жить дольше после инфаркта. От домашних животных у нас улучшается настроение, уменьшается чувство одиночества, у владельцев собак увеличивается частота занятий физкультурой и прогулок и таким образом повышается вероятность социального взаимодействия (Anderson, Reid, & Jennings, 1992; Friedmann, Katcher, Lynch, & Thomas, 1980; McNicholas et al., 2005; Podberscek, Paul, & Serpell, 2000; Wilson & Turner, 1998). Присутствие дружелюбного животного может способствовать возникновению чувства безопасности и снижать тревогу (например, Friedmann, 1995). Скорее всего, именно поэтому животные используются как помощники в терапии (Animal Assisted Therapy), а во многих домах престарелых есть кошки или собаки. В этом году я посетила конференцию в большой гостинице, и там была гостиничная собака, с которой могли взаимодействовать посетители гостиницы. Потрясающе, что даже гостиницы сейчас признают, что мы скучаем по нашим питомцам, путешествуя вдалеке от дома.

В рамках нарративной терапии признается значимость домашних питомцев, и по поводу них проводятся беседы восстановления участия. Например, Юэн (Yuen, 2007) демонстрирует восстановление участия пса по имени Макс в работе с мальчиком, пережившим насилие. Именно посредством подобных бесед, пишет Юэн, ребенок имеет возможность исследовать свой отклик на травму в ходе истории «двухстороннего вклада» между ребенком и псом (с. 12). Таким же образом отчет «Эта жизнь необычна» (ACT Mental Health Consumers Network & Dulwich Centre, 2003) затрагивает значимость домашних животных, подводя итог и обобщая темы, которые возникли в результате консультаций в сообществе потребителей услуг в сфере психического здоровья. Участники этих консультаций обозначили свои отношения с домашними животными (наравне с родственниками и друзьями) как значимый источник поддержки; они признали важность своих отношений с домашними животными и назвали их «драгоценными» и «уникальными». В этот отчет вошли истории особых знаний людей о своих отношениях с домашними животными. Один человек, в частности, говорил об «обоюдной заботе» (с. 38) и о том, каким образом внимание и забота о благополучии животного помогали человеку противостоять суицидальным мыслям и тяге к самоповреждению. Подобные знания и помощь жизненно важны в беседах с людьми, которые сталкиваются с такими проблемами как одиночество, суицидальные мысли, стресс или болезнь, приковавшая к постели.
Продолжить чтение »

Удивительно и радостно узнать, что «Карты нарративной практики» оказались так быстро переведены на русский язык. Я знаю, что будь Майкл жив, он бы обязательно сказал мне (потому что он столько раз уже говорил что-то похожее): «Дэвид, ну разве ты мог бы поверить, когда мы только отправлялись в это путешествие, что «Карты» будут переведены на русский и опубликованы в Москве?..» Ну и, конечно, я бы в ответ сказал: «Да ни в жизнь!» И мы бы посмотрели друг на друга и закачали бы головами в изумлении…

Майкл был очень скромным человеком, как говорится, «без претензий». Его смерть вызвала шок, горе и скорбь у огромного числа людей. Многие любят и глубоко уважают его; люди собираются на мемориальные встречи в Эквадоре, в Южной Корее, в России и Южной Африке. Я уверен, что, каково бы ни было посмертие, из которого Майкл смотрит сейчас на это все, он, как ему свойственно, испытывает смущение и неловкость. Однажды Майкл сказал мне, что больше всего на свете боится агиографии. Мне тогда пришлось пойти и посмотреть в словаре, что значит это слово…

А значит оно «жития святых». Майкл боялся, как бы описание его жизни не превратилось в агиографию. Я знаю, что многие уважают желания и предпочтения Майкла и либо вообще молчат о том, каким он был, либо говорят об этом так, чтобы он не слышал. Я раньше поступал именно так. Когда Майкл слышал, что его называют «одним из величайших психотерапевтов современности», его передергивало. Однако книги, автором или соавтором которых был Майкл, были проданы (оцениваю прикидочно) общим тиражом больше 100 000 экземпляров, на двенадцати языках.

Теперь, когда Майкл не может подвергать цензуре то, что мы о нем говорим, я бы хотел дать краткий очерк его работы – в духе почтительности и празднования. Майкл ввел слово «почтить» (to honour) в обиход психотерапии, и оно стало расхожим выражением. Я не знаю никого, кто был бы настолько же, как Майкл, готов почтить других людей, их жизнь, вклад и достижения.

Позвольте мне в качестве примера привести одну из тысяч историй, которые я мог бы рассказать о нашей дружбе. Майкл был велосипедистом получше многих спортсменов-профессионалов. Сила и выносливость его не уступали яростной целеустремленности. В возрасте слегка за пятьдесят Майкл впервые принял участие в триатлоне. Он соревновался с двадцатилетними полу-профессиональными спортсменами и в заплыве пришел первым. Потом мы ехали на велосипедах от уровня моря в Аделаиде до вершины горы Лофти – это 750 метров над уровнем моря, – и Майкл проехал дистанцию за полтора часа. Я прибыл позже, то есть значительно, гораздо позже, что неудивительно. Майкл всегда дожидался меня, когда мы с ним вместе катались. Встречал меня радостно, как будто это я прибыл первым, и говорил: «Надо же, как ты здорово ездишь! Так медленно, в ровном темпе… Надо бы и мне так научиться!» Постороннему человеку такая фраза показалась бы издевательством, но те, кто хорошо знал Майкла, поймут, что он был абсолютно серьезен. Он действительно хотел научиться ездить так, как я, даже если это ухудшило бы его результаты во временном зачете.

Поэтому сегодня я бы хотел рассказать о Майкле, не принимая во внимание его пожелания, не принимая во внимание то, что он всегда держался как бы в стороне от своей находчивости – и от своего волшебства, иначе назвать это порой было невозможно.

В начале 90-х годов Майкл и я преподавали в Университете им. Джона Ф.Кеннеди, неподалеку от Беркли, Калифорния. И вот мы с коллегами как-то подумали, что по объему опубликованных работ Майкл уже давно заслужил докторскую степень. Не спросив Майкла, мы подали документы на присвоение ему этой степени. Он получил степень доктора гуманитарных наук (Doctor of Human Letters, D.Litt.) в 1996 году. Я был там в тот день, когда это случилось. Майкл, как всегда, благодарил нас, но вел себя весь день так, как будто ему в сандалию попал острый камешек. А может быть, даже и в обе сандалии сразу. Я до сих пор не понимаю, правильно ли мы поступили тогда. Есть ощущение, что благодарил нас Майкл больше из вежливости, признавая то, что мы «хотели как лучше».

Я считаю, что Майкл был философом-любителем. Здесь я употребляю слово «любитель» не в значении «недопрофессионал», а в значении «человек, который с любовью взращивает нечто в свободное время». Каждый раз, когда я думаю об этом, меня поражает, как такой «любитель» повел за собой психотерапевтический мир и иже с ним в то, что Джон Маклауд обозначил следующим образом: «…В большей или меньшей степени они соглашаются с тем, что терапия – это процесс больше социальный, нежели психологический. Они видят культурно-исторический сдвиг смысла и практики терапии…» Меня всегда увлекал и захватывал искренний восторг Майкла по поводу разнообразных идей, будораживших или ставивших с головы на ноги всякие само собой разумеющиеся установления, открывавших возможность реализации для таких способов жизни, которые раньше и помыслить-то было трудно.

Вначале Майкл читал работы известного возмутителя спокойствия, Грегори Бейтсона, но идеи Бейтсона не очень гладко переводились в практику работы Майкла, и это чтение ему вскоре наскучило. Тогда он переключился на работы Мишеля Фуко, широта идей которого вообще не поддается описанию. Фуко, казалось, может перевернуть вверх ногами вообще что угодно, а если не вверх ногами, то уж под девяносто градусов точно – даже самые, казалось бы, надежные устои. Майкл поймал волну постмодернизма, пожалуй, раньше, чем кто-либо другой в психотерапевтическом мире; он был искусным серфером и отправился на этой волне исследовать неведомые края, и многих из нас прихватил с собою – просто потому, что ему огромное удовольствие доставляло «деконструировать» мир вокруг.

Ум его в чем-то был подобен экскаватору. Читая и перечитывая работы Фуко «среднего» периода (и с каждым новым прочтением испытывая все больший восторг), Майкл докапывался до потрясающих прозрений, которые тут же воплощались в том, как он работал с людьми, как и чему он учил. Единственное, что его ограничивало в этом – нехватка времени. Этот любитель посвящал своему любимому занятию ночи и долгие часы в самолетах, путешествуя от одной обучающей программы к другой. Мне всегда было любопытно, какой могла бы стать нарративная терапия, если бы у Майкла было на это любимое занятие больше времени. Меня, попутчика Майкла в этих путешествиях, всегда поражало, что он за десять лет ухитрился сделать со статьей Майерхоф, которую я ему дал почитать в 1983 году; или с главой «Знание и Власть» из одной из книг Фуко , которую я ему отксерил в 1985-м… Каждый раз, когда мы встречались, чтобы обсудить что-то или провести занятия, было поразительно видеть, как идеи разрастаются и заполняют пропасть между абстрактной теорией и практикой…

Я всегда считал, что Майкл гармонично совмещает в себе ученого и практика; но он постоянно заботился о том, чтобы практика работы с людьми шла впереди поисков знания. Я не считаю, что Майкл стал тем, кем он стал, в силу определенных теорий. Он очень находчиво использовал теории, они были для него инструментами, орудиями, продвигавшими его мысль дальше. Всегда было челночное движение между практикой и используемыми орудиями мышления. Оно пронизывает также его самую свежую, последнюю книгу – «Карты нарративной практики», опубликованную в 2007 году. В этой книге он поставил перед собой задачу прокомментировать свой профессиональный путь как практика-ученого. Эта задача отражала его скромность – он стремился сделать максимально прозрачными и доступными воплощаемые им идеи и методы работы, чтобы нам, если мы хотим этого, было проще осваивать их. Скромность побудила Майкла оставить за кадром гениальность и волшебство, свидетелям которым были все те, кто побывал на нескольких семинарах и видел видеозаписи его работы. Не знаю, доводилось ли вам, как мне, завороженно смотреть на экран и неожиданно осознавать, что с территории отчаяния разговор как-то неуловимо перешел на территорию надежды.. не потерял ли я сознание на долю секунды? – я не видел, что именно произошло! Монетка разговора перекинулась с «орла» явного на «решку» подразумеваемого так быстро, что я готов был поклясться, что в этом замешана магия! В каждой книге, на каждом семинаре Майкл делал все возможное, чтобы передать нам – читателям, ученикам – свои идеи и практики. Щедрость его выходила за пределы благоразумного. Он готов был отдать все любому, кто готов был слушать и понимать. Поэтому для меня так важна его последняя книга. В ней он описал, в каком направлении двигался и почему, одновременно сообщая нам о множестве других возможных направлений, куда он мог бы направиться. Или куда могли бы направиться мы.

Майкл с потрясающей легкостью и изяществом передвигался между «высокой теорией» и близкими к опыту, конкретными практическими идеями. Мне кажется, очень немногие в нашей сфере могут переходить из одной крайности в другую без огромного количества промежуточных остановок, на каждой из которых что-нибудь да теряется. И к тому времени, когда специалист от теории добирается до практики, уже очень трудно проследить, что же общего между ними. Теория иногда выглядит просто притянутой за уши. Я знал Майкла 27 лет, и он всегда проезжал по этой дороге без остановок, проносился вихрем, его сдерживали только рытвины и «лежачие полицейские». Меня это всегда ошеломляло, для меня это было свидетельством того, что потрясающая сила духа слилась в нем с потрясающей же силой ума и тщательностью исследования. В этой, последней его книге, они настолько переплетены, что их практически невозможно отделить друг от друга. Достичь подобного совсем не просто.

Майкл считал своей этической обязанностью выносить примеры своей работы на обозрение и суд максимально широкого круга критиков… я бы хотел, чтобы вы представили себе, как тяжело и утомительно это было для столь скромного человека. Но Майкл руководствовался в жизни цитатой из Фуко: «Мы знаем, что делаем… но знаем ли мы, что делает то, что мы делаем?» Важнее всего для Майкла было суждение о его работе тех людей и сообществ, которые обращались к нему. Профессионалы всегда были на втором месте. И тем не менее, он впускал нас в самое сердце своей практики и позволял нам вынести суждение самостоятельно. Когда Майкл работал с людьми, он испытывал огромную радость, ее можно было буквально ощутить в воздухе. И люди тоже получали огромное удовольствие от этих встреч. Именно это заставило меня понять и прочувствовать, как же терапевтическая работа обогащает жизнь нас самих, терапевтов! Майкл часто и без стыда говорил о том, что терапия «работает в обе стороны». Майкл всегда считал нас, терапевтов, «везунчиками». Я знаю, что он всегда считал, что ему исключительно повезло поработать с вот этими или вот теми людьми. Я даже думаю, что он чувствовал, что они делают ему одолжение.

Позвольте процитировать вам главу о Мишеле Фуко из книги философа Филлипа Капуто. Капуто формулирует догадку о том, каким психотерапевтом мог бы стать Фуко, при том что явных намерений стать психотерапевтом у Фуко не было на протяжении всей его философской карьеры. Но не забывайте, что первая ученая степень у него была в области психологии, и он закончил интернатуру в государственном психиатрическом учреждении во Франции в 1950-х годах.

Капуто пишет: «Подобная терапия (если бы Фуко ее придумал, конечно) не рассматривала бы безумных людей как пациентов, т.е. в качестве объектов медицинского знания. Они были бы для него patientes (лат. «страдальцы», «терпеливцы») — те, кто очень страдает, страдает от собственного знания. Такого рода patientes были бы не объектом познания, но субъектами, авторами знания, теми, у кого мы можем чему-нибудь научиться».

Из этого Капуто делает вывод, что для Фуко, если бы он стал терапевтом, «терапия означала бы исцеление, избавление от страдания, а не намерение объяснить страдание, чем-то заполнить пустоту непонимания… терапия означала бы подтверждение того, что люди не одиноки в своем страдании, что безумны все, разница только в степени, что все мы братья по «одной и той же ночи истины». Терапия не исцеляет безумие, если понимать «исцеление» как «объяснение причин», терапия признает безумие как удел всех и каждого, подтверждает нашу общность и солидарность».

Сравните это с моим кратким конспектом ответа Майкла (в 1993 году) на вопрос о том, почему он делает то, что делает: «А как же солидарность? Я думаю о той солидарности, которая конструируется теми терапевтами, кто отказывается проводить четкую границу между собственной жизнью и жизнями других людей; теми терапевтами, кто отказывается маргинализовать тех, кто обращается за помощью; теми терапевтами, кто постоянно осознает, что, окажись они в такой жизненной ситуации, как те, кто приходит на консультацию, едва ли бы они сумели справиться настолько хорошо».

В 1981 году меня попросили представить Майкла и его коллег на Второй австралийской конференции по семейной терапии, проходившей в Аделаиде, родном городе Майкла. Они представляли свою работу с людьми, имевшими психотический опыт. Я сидел на семинаре и не мог придти в себя от изумления. Ведь за несколько лет до того я провел два года в магистратуре в Великобритании, читая все, что только мог найти в то время о семейной терапии. Мне повезло, тогда материалов было немного. И я вспоминаю, как тогда на семинаре меня осенило, что я присутствую при рождении новой школы в семейной терапии. Не знаю уж, что на меня нашло, но после окончания семинара я встал и во всеуслышание объявил: «Мы с вами присутствовали при рождении нового направления в семейной терапии». У меня не было в этом никаких сомнений.

В 1983 году мы с Майклом вместе проводили семинар на Четвертой австралийской конференции по семейной терапии в Брисбене и после семинара ужинали втроем: Майкл, его жена Шерил и я. Не помню уже, как мы дошли до этого момента в разговоре, но мы с Майклом решили стать «побратимами». Тогда еще такой угрозы СПИДа не было, и кто-то из них предложил смешать кровь… Мне пришлось сказать «пас», — потому что я от вида любой крови в обморок падаю, а уж от вида собственной – тем более. Но мы решили, что наши идеи и практики станут нашей совместной собственностью; мы поклялись, что никогда, ни при каких условиях не будем соперничать. И мы были верны данным обетам все эти годы, до самой смерти Майкла. В конце прошлого года мы дали друг другу еще одну клятву, которую не смогли сдержать. Мы поклялись, что встретимся в апреле в Аделаиде, сядем и задумаем новый проект и новую книгу… и эти дела радостно заняли бы оставшиеся нам до старческого маразма годы. Впрочем, и маразм бы нас не остановил. Я приехал в Аделаиду, как обещал; я был рядом с Шерил и их дочерью Пенни в их горе. Я рассказывал истории о Майкле на мемориальной встрече. Я всегда буду помнить Майкла, моего названого брата, необыкновенного человека.

Я хотел бы напомнить вам об одном из наиболее удачных прорывов в развитии нарративной терапии. В конце 1970-х Майкл опубликовал в престижном журнале “Family Process” статью о своей работе с детьми и подростками, страдающими от анорексии. Майкл тогда работал в детской больнице в Аделаиде. Редактор-консультант этого журнала Крис Билс сообщил мне несколько лет тому назад, что это была первая статья, в которой сообщалось о позитивных результатах терапии этой проблемы. Вскоре после этого замдиректора больницы, очевидно, узнав об этой статье, запретил Майклу работать с семьями, где ребенок или подросток страдал от анорексии. Ведь Майкл был «всего лишь социальным работником» и в силу этого «не годился для работы, к которой необходимо допускать только именитых медиков и психиатров». Майкл не подчинился этому эдикту и продолжал встречаться с такими семьями – а они были заинтересованы во встречах с ним. Тогда замдиректора велел убрать из кабинета Майкла все стулья. Майкл и семьи детей с анорексией продолжили работать, сидя на полу. Тогда замдиректора издал очередной указ, который, как ему, видимо, тогда казалось, должен быстро заставить Майкла вообще сменить род деятельности: с этого момента Майклу разрешалось работать только с теми детьми и подростками, которыми не помогло двухгодичное психоаналитическое лечение от энкопреза, иначе говоря, недержания кала. Вот уж грязная работа так грязная работа! Но замдиректора не мог знать, что он бросил тогда Майклу вызов, — подобно тому, как интернатура в государственной психиатрической больнице в свое время бросила вызов Мишелю Фуко. Майклу пришлось перевернуть традиционные психиатрические представления с головы на ноги, и в ходе этого он изобрел экстернализующие беседы и затем нарративную терапию. Майкл когда-то сказал мне, что достигал успешного терапевтического результата за четыре встречи (в 99% случаев) . Это было настолько неожиданно, что Майкл почувствовал себя обязанным (не без свойственного ему хулиганства) опубликовать результаты своей работы под заголовком «О проблеме псевдоэнкопреза» — ведь если бы это был «истинный энкопрез», таких результатов достичь было бы совершенно невозможно!

Майкл привлек всеобщее внимание к проблеме недержания кала и подверг сомнению то, как эта проблема была сконструирована в культуре, опротестовал нечто, что считалось само собой разумеющимся, и это было настолько неожиданно, что среди одной категории читателей вызвало крайнее недоверие, а среди других – чувство легкости и освобождения. Майкл позволил своей работе и ее результатам стать критикой того, против чего он сам так протестовал, — критикой превращения людей в проблемы, их унижения, умаления и отрицания их человечности. Когда Майкл и его команда работали в Гленсайде (государственной психиатрической больнице, где Майкл много лет проработал на полставки), они взвешивали истории болезни, решая, кого пригласить на консультацию в первую очередь. Если история болезни человека весила два килограмма или больше, его приглашали вне очереди. «Но мы никогда не читали эти истории болезни!» — всегда добавлял Майкл.

Я верю, что Майкл больше всего протестовал против так называемого оценивающего взгляда, профессионального способа рассматривать тех, кто обращается за помощью; именно поэтому Майкл чувствовал такое родство с Фуко. Ученая феминистского толка Мэрилин Фрай называет этот взгляд «надменным, высокомерным». Этот взгляд размещает в центре точку зрения самого профессионала, его мнения, желания и проекты считаются более важными и истинными; именно профессионал лучше знает и понимает, в чем дело. Высокомерный взгляд, пишет Фрай, позволяет профессионалам «поглощать чужую идентичность». Пациенты, с этой точки зрения, вообще существуют только в той мере, в какой они существуют для профессионала. В свете подобного взгляда люди, обращающиеся за помощью, подвергаются умалению и унижению. Фрай утверждает, что «любящий взгляд» признает независимость другого человека. Это взгляд того, кто понимает: чтобы действительно увидеть другого, надо ориентироваться на что-то иное, помимо собственной воли и интересов. Под любящим взглядом, люди, утверждающие, что они знают или понимают нечто, не лишаются права знать и понимать. Любящий взгляд возвращает права и свободы тем, кто был их лишен под воздействием надменного, высокомерного взгляда. Я нисколько не сомневаюсь, что Майкл смотрел на всех вот таким любящим взглядом. Попав под любящий взгляд Майкла, вы начинали чувствовать, что предельно достойны уважения. И это был такой контраст по сравнению с тем ощущением «виноватости», которое чувствуешь под воздействием разных психологических и психиатрических взглядов…

У Майкла был совершенно неповторимый голос и привлекательный своей необычностью словарный запас. Майкл гнул английский язык, как хотел, практически ломая его иногда. Можно сказать, что он намеренно говорил неправильно, создавая новый язык. Множество его лингвистических изобретений еще не нашли свой путь в Оксфордский словарь английского языка, но найдут непременно. Я уверен, что многие из нас, сами того не осознавая, усвоили разные уайтовские неологизмы – «уайтизмы» – чтобы освежить собственное мышление. Именно поэтичность его языка проще всего дает нам оценить новизну и изящество мысли Майкла, его намерение вывернуть язык наизнанку, чтобы стало видно, насколько язык связан с политикой в широком смысле слова.

У любящего взгляда Майкла был дерзкий язык, который постоянно вольно обращался с привычным языком. А без языка, как говорил философ Фейерабенд, «не бывает открытия». Вот уж чего-чего, а открытий Майкл за свою жизнь совершил предостаточно! Временами эксцентричная форма, в которую он облекал свои мысли, казалась ослепительно яркой, в отличие от мутности и непрозрачности для понимания многих источников, на которые он опирался. Он высвечивал идеи, и отраженный свет, падавший на окружающих, позволил многим из нас отправиться в исследовательские и практические путешествия туда, куда нам иначе было бы темно и страшно пойти. Мне нравилось наблюдать, как работает ум Майкла, упорный и неостановимый, как ржавчина, и для этого я приходил на его семинары и выступления на конференциях: послушать, что мне в этот раз подскажут легкие изменения в его манере говорить, новые слова, которые он употребляет. Майкл часто мне в таких случаях делал замечания: «А ты-то что пришел? Ты же все это знаешь! Ты же все это уже слышал!» А я отвечал ему: «Ты каждый раз рассказываешь об этом по-новому, вот это-то мне и интересно послушать. То, как меняются твои слова». Но если говорить более общо, Майкл высветил и расчистил область на «поле» социальной работы, психологии, психиатрии и пр., открыв для нас возможность возделывать ту землю, к какой влечет нас наше призвание, тем образом, который соответствует этому призванию. Я сотни раз слышал от разных людей: «если бы не нарративная терапия, я вообще бы ушел из этой профессии»… А Майклу наверняка доводилось слышать это во много раз чаще.

Майкл был для многих источником вдохновения, но при этом он никогда не прибегал к ни сентиментальному проповедничеству, ни к провокативной полемике. Он вдохновлял людей своей практикой, контрпрактикой по отношению к тому, что он критиковал, и поэтому критиковал он без пафоса, косвенно. Когда он критиковал нечто, его утверждения никогда не были пустыми или необоснованными. Он всегда требовал от себя конструктивности в критике: если что-то не стоит делать таким образом, то он, Майкл, критикуя это, обязательно должен предложить вариант, чтобы было понятно, что и как можно делать по-другому.

Очень много можно рассказать о Майкле. Есть столько всего, за что ему можно сказать «спасибо». Это всего лишь слабая попытка.

Я узнал о смерти Майкла, будучи в Боготе (Колумбия). Я вел там учебный курс, и продолжал преподавать, несмотря на эту ужасную новость; я посвятил этот курс Майклу, как дань уважения и любви. В последний день ко мне, дождавшись, пока все остальные разойдутся, подошла одна из участниц и сказала, как ей невероятно грустно и больно от того, что Майкл умер. Она разрыдалась и стала спрашивать меня, что бы она могла сделать ради Майкла, во имя Майкла. Я посоветовал ей обратиться на сайт Далвич-центра. Она продолжала рыдать. Я тихо спросил:

— Вы были знакомы с Майклом, когда он преподавал здесь, в Боготе, шесть лет тому назад?

— Нет, — ответила она.

— Вы читали его книги?

— Нет, — снова сказала женщина.

Я, кажется, уже спросил обо всем, о чем мог, но попробовал еще один вариант:

— Может быть, вы в своей учебной программе сталкивались с его работами или идеями?

— Нет.

— Откуда же вы знаете его? – спросил я наконец.

— По вашим рассказам.

Это не пришло мне в голову, потому что я никогда и не думал о том, что буду рассказывать кому-то посмертные истории о Майкле. Но теперь я это делаю, и вы тоже можете. И тогда Майкл будет жив, полно, по-настоящему – в наших жизнях, в нашей работе, — так же, как он был полно и по-настоящему жив в своей жизни и работе.

Продолжить чтение »

Конспект статьи Jordi Freixas «La niña Julia y el escribidor:
una forma no-habitual de externalización»,источник: http://www.aeten.ru
Перевод с испанского: Черкасова Елена

С консультантом (Хорди) связывается отец девочки, с которой произошел несчастный случай. Во время праздника на одном из аттракционов плохо закрепленная металлическая опора упала ей на палец и сильно его повредила. К счастью, палец не ампутировали, что было весьма вероятно, однако дочь проходила лечение в течение полутора месяцев. Было проведено хирургическое вмешательство и временное наложение гипса, а затем последовал период восстановления. Помимо физического увечья девочка получила еще и психологическую травму.
Она была очень обеспокоена тем, как будет восстанавливаться ноготь. Во время травмы он сошел полностью и теперь растет неправильно. Также отец сказал, что в школе одноклассники дразнят его дочь и говорят, что у нее вместо ногтя растет «копыто».
Была достигнута договоренность, что они вместе с дочерью придут на консультацию.

Когда отец с девочкой пришли на встречу, Хорди спросил Юлию, знает ли она, почему они здесь.

Юлия: Из-за пальца.
Хорди: Что случилось с твоим пальцем?
Юлия: Он не двигается.

Хорди попросил показать ему палец, и она это сделала.

Юлия: От того, что я им не шевелю, он стал совершенно синий.
Отец: А еще все остальные пальцы отделены от него.
Хорди: Расскажи, как произошел этот несчастный случай?
Юлия: Мне на палец упала железная труба… ( начинает плакать).

Консультант присаживается рядом и обнимает ее, подает ей салфетку и, когда девочка немного успокаивается, продолжает.

Хорди: Сколько тебе лет?
Юлия: Десять. Я в пятом классе.
Хорди: Какой предмет тебе больше всего нравится в школе?
Юлия: Танцы.
Хорди: Полагаю, что это дополнительные занятия. Ты занимаешься танцами в школе?
Юлия: Да. Одна из преподавателей нашей школы — балерина. После занятий она ведет кружок танцев.

Консультант задает дополнительные вопросы и узнает, что Юлия занимается танцами с 5 лет и что ей нравятся современные танцы. Также он спрашивает о ее друзьях (конечно, это девочки, потому что мальчишки из их класса все тупые) и кем бы ей хотелось быть, когда она вырастет (она хотела бы быть воспитателем в детском саду, а также балериной). Консультант спрашивает, о чем ей нравится разговаривать с друзьями, смотрит ли она телевизор и какие программы ей там нравятся.

Хорди: А как бы все было, если бы эта история с пальцем перестала тебя волновать?
Юлия: Не знаю.
Хорди: Как бы ты начинала твой день? Наверное, с того, что ты встала с кровати и пошла в душ?
Юлия: Нет.
Отец девочки: Нас пятеро в семье, а в доме 2 ванные комнаты, так что думаю, первое, что она бы сделала, – это пошла бы поднимать своего брата, как и раньше.
Юлия утвердительно кивает.
Хорди: Юлия, я знаю, что тебе делали операцию на пальце, зашивали рану, а затем наложили на него шину (продолжает, обращаясь к поврежденному пальцу девочки): Тебе тогда было плохо?

Девочка удивлена. Консультант предлагает Юлии помочь своему пальцу говорить, потому что без ее помощи ему очень сложно выражать свои мысли. Как ей кажется, что он мог бы сказать?

Она соглашается с тем, что если бы палец мог говорить, то он бы сказал, что ему было очень плохо. Консультант продолжает беседу, обращаясь к пальцу, а девочка отвечает от его имени.

Хорди: А сейчас тебе немного лучше?
Юлия: Я думаю, что он бы сказал «да».
Хорди: Тебе хотелось бы двигаться немного больше?
Юлия: Да.

Девочка все больше расслабляется и, полулежа на диванчике, удерживает руку на уровне головы, что позволяет консультанту обращаться напрямую к поврежденному пальцу, пока она «помогает» ему отвечать.

Хорди: Ты чувствуешь себя очень больным?
Юлия: Немного, не очень сильно.
Хорди: Как ты думаешь, тебе станет лучше, когда с тебя снимут повязку?
Юлия: Да. И когда закончится восстановительный период.

Отец Юлии уточняет, что процесс реабилитации еще не закончен и что они продолжают делать специальные упражнения с резиновым мячиком.

Хорди (продолжая обращаться к пальцу): Тебе нравится делать упражнения? Или они тебе кажутся немного скучноватыми?
Юлия (от имени пальца): Скучноватыми.
Хорди: Кто помогает тебе делать упражнения?
Юлия: Мой отец.
Хорди: А также Юлия?
Юлия: Да.
Хорди: И ты становишься с каждым днем все сильнее?
Юлия: Да.
Хорди: Я думаю, что Юлия очень хорошо о тебе заботится, ведь она хочет, когда вырастет, стать воспитательницей в детском саду. Я считаю, что ты очень храбрый палец. Несмотря на то, что ты натерпелся страху и этот страх уже полтора месяца заставляет тебя почти не шевелиться, ты всё равно каждый день делаешь упражнения с мячиком. И эти упражнения помогают тебе развиваться, хотя тебе это дается нелегко и ты до сих пор немного побаиваешься.
Юлия, я хочу поблагодарить тебя за смелость и за то, что ты помогаешь своему пальцу. Я уверен, что ты и дальше сможешь ему так же хорошо помогать и он сможет двигаться, как балерина.

На этом первая встреча была закончена.

Через пару дней консультант позвонил отцу Юлии с тем, чтобы попросить прочитать сказку, которую он отправил для его дочери по электронной почте. Его интересовало, насколько, с его точки зрения, эта сказка ей понравится и есть ли в ней какие-либо неточности. Отец девочки выразил благодарность за встречу и проделанную работу и сказал, что он не подозревал, насколько тяжело переживала его дочь, и что ему было очень грустно это осознать.

Хорди Фрейчас говорит о «не совсем обычном способе экстернализации», поскольку, как правило, экстернализуется проблема. В данном случае он решил экстернализовать того, кто переживал страх. При таком подходе к истории с несчастным случаем на первый план выходила способность Юлии к активному действию, ее личное участие в этой ситуации. И, с его точки зрения, это было наиболее полезно. Если бы экстернализировался страх (как проблема), скорее всего, путь терапии был бы длиннее и сложнее.

Сказка для Юлии:

ПАЛЕЦ, КОТОРОМУ БЫЛО СТРАШНО

«Жил был палец. И вот однажды он решил пойти в парк аттракционов. И когда он туда пришел, на него случайно упала железная труба и очень сильно его повредила. Из раны шло так много крови, что палец подумал, что он, наверное, умрет.

Его отвезли в больницу и там лечили. И все это было очень трудно. Ему зашили раны, сделали перевязку и наложили шину, отчего он стал совершенно неподвижным. Когда повязку сняли, оказалось, что теперь на нем нет ногтя. Но самое главное – ему было очень страшно. Страх, который появился, когда на него упала железная труба, и никак не уменьшался. Но еще хуже этого было то, что этот страх был таким сильным, что начал заражать собой и других. Палец жил на руке десятилетней девочки, которая училась в 5 классе и которую звали Юлия. И этот страх стал подниматься вверх по руке и плечу и заразил собой Юлию. А потом он заразил еще папу Юлии и ее маму.

После того как закончилось лечение, наступил восстановительный период. Поврежденному пальцу помогала Юлия, которая им шевелила, и ее родители, которые говорили, как нужно делать специальные движения, которые прописал врач. Родители Юлии, наблюдая за тем, как выздоравливает палец, с каждым разом боялись все меньше и меньше.

Однако сам палец оставался парализованным своим страхом. И практически не двигался. Он делал это настолько мало, что весь посинел. А еще он старался держаться подальше от своих «братьев», других пальцев. Средний и большой пальцы были очень сильными и ловкими и умели делать такие вещи, которые другие пальцы не могли.

Поскольку поврежденный палец был «заражен» страхом, то этот «паралич страха» заразил и Юлию. Палец стал парализованным физически. Постоянно недвижим. А Юлия «застыла» эмоционально, и складывалось впечатление, что она как будто и думать больше ни о чём не могла, кроме как о своем страхе и своем пальце. Как будто заело какой-то фильм и все время прокручивалась одна и та же сцена.

Более того, когда палец и Юлия вернулись в школу, то ее одноклассники стали над ним смеяться. Они говорили, что на пальце очень уродский ноготь. И эти издевки и насмешки ухудшали ситуацию, потому что заставляли Юлию думать, что раз другие предают столько значения всему, что произошло с пальцем, то значит, что все это действительно очень серьезно. Таким образом, палец не решался шевелиться, боясь, что любое движение, которое он может сделать, причинит ему боль. Иногда ему даже казалось, что он такой хрупкий, что может разбиться или сломаться в любой момент, как если бы он был из фарфора или стекла.

Однако поврежденному пальцу очень повезло. Юлия хотела, когда вырастет, стать воспитателем в детском саду, потому что ей очень нравились маленькие дети. А поскольку ей также очень нравилось танцевать, она хотела стать еще и балериной. Она знала, что когда только начинаешь обучаться танцам, то любое движение дается с трудом, но, постепенно обучаясь, ты и не замечаешь, как начинаешь думать, что это проще простого.
К тому же родители Юлии очень ее любили и хотели помочь ей всем, чем могут. Постепенно, шаг за шагом, они помогали ей думать о других вещах, которые не были связаны с поврежденным пальцем или страхом.

Юлия смогла начать заботиться о поврежденном пальце, как если бы он был маленьким ребенком, который хочет есть или пить, но который не понимает, что с ним происходит, и поэтому плачет от страха. Она нянчила его, пела ему песенки, и это давало ей ощущение, что в один прекрасный день он «вырастет», станет сильным и сможет делать много всяких дел. И потихоньку палец начал двигаться. Он обучился у Юлии некоторым балетным па. Поначалу это плохо ему давалось, и он думал, что у него никогда ничего не выйдет. Но затем понял, что вполне может их освоить.

Юлия была очень довольна и стала меньше бояться. Видя это, родители Юлии были очень рады, и вся семья была рада. Поскольку если можно «заразиться» страхом, то можно «заразиться» и радостью.

А палец с каждым разом танцевал все лучше и лучше. А утром, когда нужно было вставать, родителям Юлии все меньше приходилось говорить детям, чтобы они поторапливались. Меньше и не так настойчиво, как раньше. И Юлия вставала первой и бежала поднимать своего старшего брата с таким же удовольствием, как и раньше.

И вся эта история показала, что Юлия была очень храброй девочкой и ее палец тоже был храбрым, потому что нужно быть очень сильным, чтобы победить такой сильный страх».
Неделю спустя Хорди позвонил отец Юлии и сказал, что его дочь была очень рада получить от меня сказку. Еще он добавил, что Юлия выглядит довольной и что она начала больше двигать пальцем. С его точки зрения, основное, что понравилось ей в письме, было то, что консультант определил проблему как «страх» и сказал Юлии, что она очень храбрая и способна этот страх победить.

В течение месяца Юлия и Хорди отправляли друг другу смс и переписывались по электронной почте.

Примерно через месяц Юлия с отцом пришли еще на одну консультацию. После разговора Хорди предложил обобщить этот диалог еще в одной «сказке». Что и было сделано. Отец Юлии тоже принимал участие и вносил свои дополнения. В процессе разговора консультант делал записи, поэтому, когда девочка захотела, чтобы ей прочитали новую историю прямо сейчас, а не присылали по электронной почте через несколько дней, пришлось зачитать черновик новой сказки, который потом не слишком отличался от конечного варианта. Вот он:
КЛУБ ПОВРЕЖДЕННОГО ПАЛЬЦА

«В первое время после того, как на палец упала железная балка, он был очень обеспокоен. Спустя месяц после этого несчастного случая травматолог снял повязку, и палец очень испугался, когда увидел, что с ним стало, а Юлия почти потеряла сознание. Врач показал палец своему коллеге, ожидая, что тот его похвалит за хорошо сделанную работу. Однако другой врач, осмотрев пострадавшего, сказал что результаты весьма плохи, что ноготь не будет расти и придется вместо натурального ставить ноготь из пластика. Юлия очень расстроилась, и у нее совершенно испортилось настроение. Когда ей говорили о пальце, она сердилась и начинала плакать. А сам палец был охвачен ужасом. Все остальные пальцы продолжали свою обычную жизнь, а поврежденный из-за гипса и повязок стал больше остальных и остался в полном одиночестве. Он звал на помощь, но не очень понимал, кого конкретно он зовет и кто ему может помочь.

Но спустя какое-то время Юлия понемногу привыкла, и, когда ей говорили о поврежденном пальце, она не обращала на это внимание. Или смеялась в ответ на издевки в адрес пальца и указывала дразнящим на их собственные недостатки. Например, своего старшего брата Пола, который носил очки, называла «четыре глаза», а свою старшую сестру в ответ называла «прыщавой».

Эта перемена в настроении Юлии произошла из-за того, что она всей душой хотела помочь и помогала поврежденному пальцу. А палец, наконец, понял, у кого он просил помощи. Юлия следила за тем, чтобы с пальцем ничего не произошло. Чтобы он не ударился, чтобы его не прищемило дверью или не поцарапало столовыми приборами во время еды. Также она защищала поврежденный палец, когда его дразнили, особенно брат с сестрой. Через какое-то время старшая сестра Ракель встала на сторону Юлии и тоже стала защищать ее палец от насмешек брата. Если раньше Ракель говорила: «Фу, какой уродский палец!», то теперь она стала говорить, что он симпатичный. Как-то раз она спросила у Юлии, из-за какого пальца она так переживает, а когда Юлия ей показала, то она ответила, что не видит разницы между ним и другими и даже не знает, на какой руке палец был поврежден.

В конце апреля с пальца сошел ноготь. Юлия и палец ужасно испугались, что новый уже не вырастет и придется ставить пластиковый. Но потом они увидели, что на том месте, где сошел старый ноготь, растет другой, новый – тоненький и слабый, но который становился сильнее с каждым днем.

Тем временем, поскольку Юлия уже не боялась так сильно, как раньше, она начала говорить на эту тему с другими ребятами, и так постепенно появился «Клуб поврежденного пальца».
В него вошли:
— Альберто из 6-го класса, который прищемил свой палец дверью. У него тоже сошел ноготь, и только к концу учебного года он немного восстановился.
— Девочка, которую тоже звали Ракель, как и сестру Юлии, и которая повредила себе палец складным стулом. Тот же самый палец на той же самой руке, что и у Юлии. Но ее рана была не продольная, как у Юлии, а поперечная. Ракель рассказала, что у нее тоже сошел ноготь и что она думала, что останется без него, но потом ноготь все-таки вырос.
— Девочка Таня, которая прищемила палец дверью машины. Но Юлии она не захотела его показать.

Также было похоже, что в этот клуб собиралась вступит и мама Юлии, потому что во время приготовления к празднику она сильно порезала палец секатором.

После стольких приключений и при поддержке Юлии, ее сестры и членов Клуба палец почувствовал себя настолько окрепшим, что 8 мая Юлия смогла сделать стойку на руках и колесо, чего она никогда раньше не делала. Это стало возможным, потому что Юлия стала старше, а палец больше не боялся, что ему будет больно, и они смогли помочь друг другу для того, чтобы Юлия смогла сделать эти сложные упражнения».

На следующий день Хорди получил от Юлии письмо по электронной почте, где она говорила, что ее дедушка тоже хочет вступить в «Клуб поврежденного пальца», потому что он сильно прищемил свой палец дверью машины. Исходя из этой новой информации, пришлось поменять предпоследний абзац истории, который теперь звучал так:

«Также было похоже, что в Клуб собиралась вступит и мама Юлии, потому что во время приготовления к празднику она сильно порезала палец секатором. И не только поэтому, но еще и потому, что потом, когда она готовила обед, порезала себе палец ножом. А еще в Клуб захотел вступить дедушка Юлии, который сильно повредил палец дверью машины».

Во время последнего разговора с Хорди Юлия и ее отец пришли к согласию, что девочка чувствует себя хорошо и нет необходимости встречаться еще раз. Однако, если вдруг палец почувствует, что ему хочется что-нибудь сообщить Хорди, он ему напишет об этом по электронной почте. А родители, если вдруг что-то будет их беспокоить, могут всегда связаться с консультантом по телефону.

 

Перед вами — четвертая глава из книги Шоны Рассел и Мэгги Кэри «Нарративная терапия в вопросах и ответах». Шона и Мэгги любезно дали разрешение на перевод и некоммерческое распространение этой книги. Перевод выполнен Дарьей Кутузовой, редактирование — Александрой Павловской. Мы благодарны Лене Ремневой за помощь в подготовке текста.

Данный материал изначально был опубликован в первом номере Международного журнала нарративной терапии и работы с сообществами за 2003 год.

 

1. Что значит «внешний свидетель»?

В рамках нарративной практики внешними свидетелями называются приглашенные люди, «аудитория» для терапевтической беседы — некая третья сторона, призванная слушать, свидетельствовать, признавать предпочитаемые истории и заявления об идентичности человека, обратившегося за консультацией. Внешние свидетели могут быть частью существующего «круга» этого человека — родственники, друзья и т.д., или же они могут не принадлежать этим социальным сетям. Это могут быть специалисты в области помогающих профессий ( и представлять собой «рефлективную команду». Или же они могут быть их числа бывших клиентов, обращавшихся ранее за консультацией по сходным проблемам и согласившихся помогать в теравпевтической работе другим людям, когда это необходимо. Внешние свидетели могут присутствовать на одной отдельной встрече или, если это группа профессионалов, работающих вместе, регулярно приходить на терапевтические сессии.

Когда присутствует более чем один внешний свидетель (особенно если это команда, работающая вместе), члены команды помогают друг другу формулировать свои отклики. Например, после высказывания одного из внешних свидетелей другой может задать ему несколько вопросов о том, что только что было сказано, чтобы весь процесс стал более осмысленным. В то время, когда внешние свидетели разговаривают друг с другом, человек, обращающийся за консультацией, слушает и не вмешивается в разговор.

Продолжить чтение »

Перед вами — третья глава из книги Шоны Рассел и Мэгги Кэри «Нарративная терапия в вопросах и ответах». Шона и Мэгги любезно дали разрешение на перевод и некоммерческое распространение этой книги. Перевод выполнен Дарьей Кутузовой, редактирование — Александрой Павловской. Мы благодарны Лене Ремневой за помощь в подготовке текста.

 

Материал собран Шоной Рассел и Мэгги Кэри, и был изначально опубликован в номере 3 Международного журнала нарративной терапии и работы с сообществами за 2002 год

1. Что «такое восстановление участия», или re-membering, и как оно отличается от обычного воспоминания?

Термин re-membering, или «восстановление участия», изначально предложила использовать Барбара Майерхоф (Myerhoff, 1982, 1986). Барбара Майерхоф была антропологом и работала в разных ситуациях и условиях, в частности, с сообществом престарелых евреев в Южной Калифорнии. Майерхоф использовала термин re-membering для описания «некого особого типа вспоминания»:

“Для того, чтобы обозначить некий особый тип вспоминания, можно использовать особый термин re-membering, обозначающий воссоединение участников людей, которые принадлежат к одной жизненной истории…”
(Myerhoff, 1982,стр. 111)

Термин re-membering, или «восстановление участия» ввел в нарративную терапию Майкл Уайт (White, 1997), предложив идею, что идентичность людей формируется под влиянием так называемого «жизненного клуба». У каждого из нас есть члены жизненного клуба, игравшие определенную роль в том, каким образом мы стали воспринимать самих себя. Эти члены нашего жизненного клуба часто обладают различным рангом или статусом. Например, мы уделяем больше внимания или считаем более заслуживающими доверия слова каких-то определенных людей по сравнению с другими. Человек или люди, чье мнение для нас особенно важно, кто больше всего влияет на нашу идентичность, могут рассматриваться как обладающие особо почетным статусом в нашем жизненном клубе, а те, кому мы не так доверяем, могут обладать меньшим статусом.

Рассматривая жизнь человека как некий жизненный клуб, мы открываем новые возможности в терапевтических беседах. Практики re-membering, «восстановления участия», обеспечивают контекст, в котором люди могут пересмотреть или реорганизовать членство в своем жизненном клубе. Дефис крайне важен для того, чтобы обозначить в английском языке разницу между «восстановлением участия», re-membering, и вспоминанием, remembering, поскольку дефис привлекает наше внимание к представлению о членстве, membership, а не просто к воспоминанию истории.

Продолжить чтение »

Перед вами — вторая глава из книги Шоны Рассел и Мэгги Кэри «Нарративная терапия в вопросах и ответах». Шона и Мэгги любезно дали разрешение на перевод и некоммерческое распространение этой книги. Перевод выполнен Дарьей Кутузовой, редактирование — Александрой Павловской. Мы благодарны Лене Ремневой за помощь в подготовке текста.

 

Этот материал был собран Мэгги Кэри и Шоной Рассел и впервые опубликован в виде статьи в 2003 году в третьем номере Международного журнала нарративной терапии и работы с сообществами.

1. Что такое пересочинение и восстановление авторской позиции?

Часто человек обращается за консультацией потому, что в его жизни возникли какие-то страшные и/или очень сложные обстоятельства, приведшие его к крайне негативным заключениям о самом себе. В частности, человек может начать считать себя неудачником, никчемным, безнадежным, заслуживающим всех неприятностей, которые на него сваливаются, депрессивным, сумасшедшим… Это могут быть какие угодно иные проблематичные заключения об идентичности.

В жизни каждого из нас бывают обстоятельства, которые мы не в силах изменить. Люди переживают травматические события, утрату, и время невозможно повернуть вспять и «вернуть, как было». Но то, каким образом понимаются и интерпретируются эти события, может очень по-разному определить, какое влияние они оказывают. Например, если вы верите, что подверглись определенному насилию или травме потому, что «вы сами были в этом виноваты», потому, что «вы всегда были неудачником», если вы верите, что подобные события будут происходить с вами всю оставшуюся жизнь, то у этого есть определенные последствия… и они сильно отличаются от ситуации, когда вы верите, что происшедшее с вами – это однократное, ужасное, ничем не оправдываемое насилие или проявление несправедливости. То, в какую историю, в какой сюжет вписывается событие, оказывает существенное влияние на последствия этого события в жизни человека. Люди не просто «выдумывают из головы» эти истории. Они складываются под воздействием множества факторов, событий, взаимодействий и более широких отношений власти.

Продолжить чтение »

Перед вами — первая глава из книги Шоны Рассел и Мэгги Кэри «Нарративная терапия в вопросах и ответах». Шона и Мэгги любезно дали разрешение на перевод и некоммерческое распространение этой книги. Перевод выполнен Дарьей Кутузовой, редактирование — Александрой Павловской. Мы благодарны Лене Ремневой за помощь в подготовке текста.

 

Дорогие читатели!

Мы представляем вашему вниманию сборник статей, посвященных нарративной практике. В подборке материалов, которые легли в его основу, участвовали практикующие специалисты со всего мира. Собирая эти материалы и составляя статьи, мы стремились дать легкие для понимания ответы на многие из вопросов, которые часто звучат во время учебных программ по нарративной терапии. Мы получили море удовольствия, работая над этим коллективным письменным проектом, и надеемся, что наша книга внесет свой вклад в существующий в широком сообществе диалог об успехах, дилеммах и новых достижениях нарративной практики. Надеемся, что несколько разговорный стиль, который мы использовали в этой книге, поможет вам почувствовать себя частью сообщества практиков, заинтересованных в нарративных идеях.

Мы также верим, что этот сборник статей послужит для вас поддержкой, — неважно, новичок ли вы в нарративной практике, или уже некоторое время исследуете ее возможности. Для себя мы открыли, что применение и исследование возможностей нарративных идей на практике как процесс, к счастью, не завершается никогда. Это нескончаемое путешествие, которое бросает нам вызовы и приносит радость. Мы хотели бы верить, что статьи, вошедшие в этот сборник, послужат вам в качестве подробных и тщательно сформулированных ответов, способных поддержать вас в вашей работе.

В этой книге вы также найдете истории терапевтических встреч, которыми с нами поделились практикующие специалисты из разных уголков мира. Мы очень надеемся, что они вам понравятся. Мы обе убеждены, что возможность поговорить с кем-то о своей практике жизненно важна для достижения тех целей, к которым мы стремимся в своей работе. Ключевая задача этой книги – стимулировать дальнейшие вопросы и дальнейшие беседы!
Продолжить чтение »